Моя дорогая

      Жизнь – сплошная круговерть, легко и просто засасывающая в свою суету практически любого.       Он – не исключение. Столько всего нужно успеть и сделать, что хочется лишь лечь лицом вниз, уткнувшись в подушку от усталости. Однако Он знает, что не может позволить себе такой блажи, ей нужно работать, трудиться, становится лучше: она поднимается.       Он стирает руки до мозолей, учась обращению с кинжалами; набивает оскомину на языке, бурча себе под нос основные принципы добычи информации, спрашивая советов у дедушки Рона и Кэйла. Уши вянут, а мозг кипит, но Он продолжает усердно анализировать, запоминать информацию, внедряет её в свой быт и старается довести до автоматизма. Руки зудят и чешутся, стёртые почти в кровь, зато больше не трясутся, держа кинжалы; деревянная доска с нарисованной целью пробита по середине, траектория кинжалов идеальна. У Он что об информаторстве не спроси, она ответит; все основные положения о сотрудничестве, принципы добычи и маленькие хитрости отлетают от зубов.       Он недостаточно. Она думает, что делает мало.       Виолан приветственно улыбается и без лишних вопросов соглашается давать уроки этикета и нахождения в светском обществе. Спина Он болит от того, что теперь всегда прямая, а не сутулая, как стало привычно; подбородок гордо вздёрнут, как и надлежит, хотя Он неуютно, она не хочет выглядеть высокомерной. Платья шелестят, характерные для дворян речевые обороты, «Многоуважаемый», «Господин» и «Ваше сиятельство» как паразиты проникают в речь. Стол ломится от книг о политике, военных действиях и истории стран. От Басена Он с вежливой улыбкой получает руководства по управлению территорией и копии личных заметок и наблюдений: как наследнице дома Молан Он необходимо знать тему и разбираться в этом вопросе. Он хочет быть лучше, чем вожди её старого племени, лучше, чем люди истории, допускавшие несуразные ошибки, видные сразу, лучше, чем заносчивые дворяне.       Он хочет быть лучше.       Книги зачитаны практически до дыр, мозг пухнет, кожа бледнеет, а семья начинает волноваться. Хонг и Раон практически силком вытаскивают гулять, смотрят своими большими, проницательными глазами, и Он понимает, что облажалась. Как она могла забыть о своих прелестных братьях? Он же помнит, как тяжело было быть бессильной помочь, что-то исправить; как тяжело смотреть на спину Кэйла, такого близкого, но недостижимого.       Он сжимает младших в объятиях с рвущимися наружу слезами, шепчет им о том, как ей жаль, как она никогда их не бросит, как она не совершит той же ошибки снова.       Хонг и Раон тогда тоже плачут, но совсем не по этой причине. Понимают: их сестричке Он нужна помощь, а они помочь не в силах.       Он появляется на каждом совместном завтраке, обеде и ужине, останавливается поговорить с каждым встречным, приезжает в гости к Хэнитьюзам, навещает деревню Харрис, гуляет и играет с младшими, тренируется со старшими, возводя свою заботу в абсолют. Общение, обучение, тренировки – всё то, что раньше приносило радость, теперь стало работой, обязательной и безразличной. Ни радости, ни удовлетворения, только усталость и желание отдохнуть, перебиваемые тем, что надо сделать больше.       Хонг и Раон, Рон и Чхве Хан, Эрухабен, Розалин, Мэри – все почему-то взволнованны, пытаются заставить Он бездельно посидеть на одном месте и отдохнуть. Он, выращенная трущобами, где постоянно нужно быть в движении, процессе и использовать каждую секунду времени, так просто не умеет. Бездействие – не сила, а смертный приговор. Он никогда особой страсти к смерти не питала, а потому уводит разговор в другую тему, вежливо улыбается и сбегает до того, как к ней пристанут с просьбами остановиться.       Пока однажды Кэйл не смотрит ей в глаза.       Его взгляд не сочится странным сочувствием или жалостью, только безграничное понимание. Он ничего не говорит, просто смотрит, и пристально, и нежно, и отчего-то Он застывает. Застывает и ломается.       Кэйл мягко подзывает к себе рукой, устраивает на своих тощих коленях и зарывается пальцами в волосы. Он молчит, предоставляя Он право действовать. Намозоленные руки обвивают шею, и Он плачет навзрыд. Не тихо, как привыкла, а не скрываясь, всхлипывая и подвывая.       Кэйл не шепчет ей банальную ложь вроде «Всё хорошо» и не приказывает прекратить плакать. Он успокаивающе гудит, проводит пальцами по волосам и слегка покачивается из стороны в сторону, как молчаливый оплот спокойствия в круговерти спешки.       – Ты обязательно справишься, моя дорогая, – произносит Кэйл, когда Он успокаивается. – Твоих усилий более чем достаточно, и даже если ты ошибёшься, это не критично. Я не так далеко и смогу показать тебе, где ты не права. Мы все поможем тебе, мы здесь не просто так.       Он снова всхлипывает, но ничего не отвечает. Трудоголизм не лечится, однако Кэйл с того самого момента всегда оказывается в нужное время и в нужном месте, чтобы напомнить Он несколько простых истин.       Ты больше не одна. Тебе нет нужды быть идеальной.       И на душе Он светлеет.