Кролик среди Волков

Лиза Лавендер не была хорошим человеком. Она знала об этом, принимала это, и ей нравилось думать, что редкие моменты воспоминаний и чувства вины доказывают, что она не столько социопат, сколько чрезмерно амбициозна. Волнение от того, когда она оказалась здесь в тот момент, когда полетела первая бутылка с зажигательной смесью; нарастающее крещендо голосов при столкновении шеренг; тошнотворная тишина после этого и выражение закрытых лиц полицейских, когда адреналин утих и они осознали, что натворили; тёмные бронированные фигуры, сгорбившиеся и качающиеся, потрясённые до глубины души, когда увозили раненых, покалеченных или даже умирающих протестующих. Это было ужасно, знала она. Это была трагедия, признавала она, но из трагедий получаются самые лучшие истории. А история — это то, ради чего она сюда пришла. Её мир, её карьера были не более чем скандалами со знаменитостями, политическими хищениями и эпизодическими убийствами под воздействием наркотиков. Реалистично и наглядно, но без глубины. Не хватало эмоций. Это были такие новости, которые люди после просмотра, просто хмыкают и комментируют, что это ужасно, а потом быстро забывают о них во время выхода следующего музыкального хита или очередной серии сериала, который идёт в это время. Это были плохие новости. Скучные новости. Скучные. И они не были тем, на что она рассчитывала, не тем, о чëм мечтала, и ей не о чем будет вспомнить, когда она постареет. Кто-то хотел иметь детей, кто-то хотел что-то изменить, а она хотела, чтобы её помнили. Это было не так уж плохо, правда? Не как зачинщика, не как причину, а как того, кто первым рассказал об этом. Она хотела, чтобы именно её новости впервые показывали будущим поколениям по историческим каналам, чтобы её лицо и передачу рассказывали и пересказывали снова и снова на протяжении всей истории, чтобы она стала более незабываемой, чем сами участники событий в некоторых случаях. Все видели первую передачу новостей через МКП; все помнили или видели на уроках истории объявление о начале Великой войны. Это были основные моменты в истории вещания, но с каждой достигнутой вехой для начинающей и амбициозной журналистки вроде неё мало что оставалось. Пока не появился Жон. Жон. Имя было настолько простым, что слетало с языка, и всё же оно отзывалось эхом — не из-за причуд имени или слогов, а из-за того, что это имя значило в текущее время. В Вейле не было человека, который не знал бы его имени. Да и во всём мире, за исключением пограничных аванпостов, было не так уж много тех, кто хотя бы не знал о нём. Он был переменами — или их воплощением. А может, просто катализатором — Лиза не была уверена. Она знала лишь то, что к своему нынешнему положению пришла на его хвосте. По правде говоря, она подозревала, что Жон тоже это знает. Хороший журналист должен сообщать новости, а не создавать их. Этому её учили, но она предпочла проигнорировать данное утверждение, встав на сторону Жона Арка, но, возможно, её учителя не ошиблись. Хорошие журналисты не создают новости, но она собиралась стать великим журналистом. Незабываемым. Это не избавило её от чувства вины, которое напоминало ей, что она всё ещё человек, когда она с лёгкостью комментировала последние события с высоты своего положения около телебашни "Вейл Ньюс", откуда открывался вид на беспорядки внизу. Съемочная группа высунулась из дверей Буллхеда, подвешенная на ремнях и рискующая получить головокружение ради лучших кадров. Они были так же увлечены, как и она. Ещё один погром, ещё один штурм здания Совета, ещё больше насилия, и всё это время её не покидала мысль, что она сама не смогла бы спланировать всё лучше, если бы только не была той, кто спустит курок. Убийство. Честное, доброе, публичное убийство. Прекрасное. Ужасное, конечно, но и идеальное, в чëм Лиза не хотела себе признаваться. Она надеялась, что Жон произнесет хорошую речь, люди взбунтуются, а Совет совершит какой-нибудь безрассудный поступок. Она и представить себе не могла, что застанет последние мгновения жизни своего покровителя, когда он будет истекать кровью на сцене. Лиза стояла, ошеломлённая, как и все остальные, пока не нашла в себе мужество действовать. Притащить камеру и записать его, возможно, последние слова. Не самое лучшее использование его последних минут, признавала она. Но и хорошим человеком её не назовешь. Сиенна и Айронвуд поступили лучше, но тогда не ей довелось участвовать в той сцене. Он не умер, вспомнила она. В этом было облегчение. Если бы он умер, это было бы невероятным завершением его истории, но ей пришлось бы смириться с мыслью, что она в какой-то мере виновата. Так лучше. Жон жив, Совет поступает как настоящие диктаторы, а народ восстает. Я не смогла бы сочинить эту новость лучше, даже если бы попыталась. — Лиза! — отозвался её пилот. — Только что пришло сообщение из штаба. На окраине толпа, которую они хотят, чтобы мы осветили. — Гира? — взволнованно спросила она. От известия о том, что Гира Белладонна снова появился здесь, у неё по спине пробежала дрожь. Жаль только, что она пропустила его первое выступление. Хотя большинство людей, возможно, и не помнят его, она, будучи начинающей журналисткой, смотрела и слушала его выступления ещё в студенческие годы. Этот человек знал, как завести толпу. — Скажи мне, что там Гира. — Не уверен. Я посажу нас. Мы закончили? Так и было. Буллхед унëсся прочь от толпы к зданию штаб-квартиры, где все они выпрыгнули и были быстро подхвачены ассистентами, после чего их бросили в ожидающий их фургон с новым оборудованием. Лиза поблагодарила молодого стажёра, который сунул ей в руку пластиковый стаканчик с кофе, забралась на пассажирское сиденье и отпила из него, пока поправляла в зеркале макияж. После беспорядков на дорогах уже несколько дней было тихо. Многие близлежащие предприятия закрылись, чтобы не допустить мародерства. Воодушевившись, Сиенна решила использовать часть пожертвований для выплаты компенсаций пострадавшим: так она получила поддержку Белого Клыка и сделала то, что должен был сделать Совет. Кто бы мог подумать, что, если сложить оружие, Белый Клык сможет играть в пиар с лучшими из них? Может быть, Жон передал ей свой опыт. Это напомнило мне, что я должна больше продвигать тему разлучëнных любовников. Людям это понравится. Фургон резко остановился и съехал на обочину прямо около протестующих. Мужчины и женщины, как люди, так и фавны, в простых белых масках, купленных в магазинах маскарадных костюмов, повернулись, чтобы посмотреть на них. Некоторые подняли воротники, чтобы защитить себя. Большинство людей испугались бы, если бы пошли на такое, но о таких не рассказывали историй. Лиза протискивалась сквозь толпу со своей командой, и люди уступали ей дорогу скорее от удивления, чем от страха. Когда они добрались до входа, у Лизы отпала челюсть, и она едва не завизжала от восторга. Это был не Гира. Это было лучше, чем Гира. — ...и я буду слушать. — Руби Роуз, начинающая охотница и в одночасье ставшая знаменитостью, сказала робко. Тихо. Девушке нужно было научиться говорить громче, но это не имело значения, потому что толпа была абсолютно безмолвна. — Я не очень хорошо разбираюсь в управлении городом, налогах или в том, как заставить всё работать, но разве кто-то из тех, кто попадает на должность, знает? Я думаю, этими вопросами занимаются эксперты, которые выполняют эту работу. Я знаю только одно: то, как сейчас обстоят дела, неправильно. Необходимо это изменить! Толпа разразилась одобрительными возгласами и бурными аплодисментами. У Лизы тоже заслезились глаза. Не потому, что речь была хорошей — она была ужасной, если честно. Слишком робкая, слишком неуверенная, слишком наивная. Руби Роуз ничего не смыслила в политике, и это было видно. В любое другое время, в любом другом месте люди бы хлопали, умилялись, какая она очаровательная, а потом, когда она проиграла, заверили бы её, что она проделала отличную работу. Сейчас было не то время. Люди были рассержены, уставшие и с оружием в руках. Они хотели перемен, и, откровенно говоря, им было всё равно, откуда эти перемены придут и к чему. В прошлом диктаторы использовали подобные ситуации, чтобы захватить власть и сотворить одни из самых ужасных моментов в истории. Лиза сомневалась, что Руби способна на такое. Но даже в этом случае Руби не смогла бы победить на настоящих выборах, даже при поддержке Вайс Шни, стоящей рядом с ней на сцене, даже с тем импульсом, который она получила после интервью. Но... Но... Мэр Копперсмит и нынешний режим были более чем способны проиграть выборы прямо сейчас. Не победа Руби, а их поражение. Голоса протеста. Люди могли проголосовать за Руби Роуз не потому, что считали её лучшей или верили, что она действительно сможет справиться с работой, а потому, что хотели выразить протест против неэффективного руководства Копперсмита. Многие воздержались бы по этой же причине, что резко снизило бы поддержку действующего кандидата и дало бы популярному, пусть и наивному, сопернику шанс вырвать победу. Не имело значения, что Руби не знала, что делает. Главное она не была нынешним Советом, она не была коррумпирована и не позволила бы насилию продолжаться без видимых причин. — Я не желала выдвигаться на эту должность, — сказала Руби, возможно, неосознанно заручившись ещё большей поддержкой. — Я хотела быть охотницей. Я хотела быть героем, как моя мама, и защищать людей от Гриммов. Самоотверженная, отважная, деятельная девушка — она хотела бы посмотреть, как эти высокомерные политики, изображающие из себя крутых мужчин, будут противостоять пятнадцатилетней девочке, которая буквально разрывает Гриммов на куски. И, чëрт возьми, это заставило бы людей задуматься о том, что если они уже доверили ей свои жизни, то насколько хуже было бы доверить ей город. — Но я не могу сидеть и смотреть, когда подобное происходит. Даже если вы не согласны с Белым Клыком и тем, что они делают, нельзя предложить им безопасность, чтобы они выступили с речью, а потом арестовать их, после того как они пострадают. Это значит, что в будущем никто не будет доверять Вейлу! Это значит, что в следующий раз, когда такое случится, люди не захотят разговаривать с Вейлом. Они просто будут использовать оружие и силу. — Руби в мэры! — крикнул кто-то. — Руби! Руби Роуз! — Только на время, — заикнулась девушка. — Это только на время! Я всё ещё хочу быть охотницей, так что если меня выберут, то я уйду из Бикона на то время, пока буду на посту, но это будет недолго. Может быть, два или три года... — Роуз! Роуз! Роуз! Толпа быстро поглотила всё, что могла сказать Руби, аплодируя и подбрасывая в воздух вещи — знаки, шляпы, свитки. Это было похоже на рок-фестиваль, и это была самая ужасная речь, которую Лиза когда-либо слышала. Впрочем, это не имело значения. Руби не нужно было быть хорошей, достаточно было быть лучше конкурентов. А Совет сейчас практически на дне. — Вот и всё, друзья, — сказала Лиза своему оператору. — Руби Роуз бросает вызов действующему мэру Копперсмиту, который в последнее время не участвует в политической жизни. Смогут ли юношеский пыл и идеализм победить старость и опыт? Потянутся ли жители Вейла к переменам или будут довольствоваться привычным? Возможно, ещё слишком рано говорить об этом, но, по мнению этого скромного репортёра, отсутствие лидерства со стороны Совета — не очень хорошо. С вами Лиза Лавендер, на передовой истории, подписываетесь.

/-/

Озпин не был уверен, стоит ли ему кричать от гнева или возносить хвалу небесам, наблюдая, как репортаж прерывается и возвращается к ведущим, которые тут же переходят к обсуждению шансов мисс Роуз. С одной стороны, он ничего об этом не знал и почувствовал сильнейший удар по нутру, услышав, что серебряные глаза Руби, возможно, покинут Бикон. С другой стороны, настоящее, честное руководство. Да, пожалуйста. Мисс Роуз может быть неопытной, но это позволит ему стать её наставником. Манипулировать? Возможно, но он же не собирался расширять власть Бикона или использовать её в своих целях. Если она станет сильным, смелым и справедливым лидером города, он будет только за. А ещё лучше, если она будет добиваться прекращения этого молчаливого неравенства, чтобы все они могли сосредоточиться на реальной угрозе за пределами границ. — Возможно, это даже позволит мне вывести её и её команду на истинный путь, — подумал он вслух. — И нет причин, по которым Кроу не мог бы параллельно продолжать физическую подготовку. Хм... Он побарабанил пальцами по столу. Чем больше он думал об этом, тем меньше его раздражала эта идея. Да, это будет означать больше работы с его стороны, когда девушки поймут, какой объëм работы им придётся выполнять, но в долгосрочной перспективе это с лихвой окупится. Сильнее Вейл, сильнее Ремнант, сильнее человечество. — Ты действительно думаешь поддержать её? — спросила Глинда. — А ты думаешь, я не должен? Это наши ученики. Наш долг — помочь им. — Команда RWBY идеалистична, но наивна. Неужели ты думаешь, что они смогут правильно управлять городом? — По сравнению с тем, как он управляется сейчас? — Сейчас — это исключение, Озпин, ты же знаешь. Не всегда бывают бунты. — Может, и нет, но рано или поздно это должно было случиться. Власть имущим свойственно пытаться её сохранить. Люди, занимающиеся политикой, начинают с чистого листа, желая изменить мир, а потом, придя к власти, отбрасывают все свои убеждения, чтобы попытаться удержаться на вершине. Возможно, настало время перемен, если не для того, чтобы всё исправить, то чтобы встряхнуть статус-кво. — Ну... — усмехнулась Глинда. — По крайней мере, мы можем верить, что они не захотят остаться у власти. Не думаю, что они вообще хотят победить. По мнению Озпина, нежелающие оставаться у власти герои всегда были лучшими героями. Они оставались скромными и верными своим корням, в отличие от охотников за славой и искателей острых ощущений. Ему ли не знать, ведь он воспитал и наставлял многих из них на протяжении многих веков. Всегда лучше всего получалось у тех, кто отправлялся на войну с желанием вернуться домой и стать фермером. Они сохраняли свою человечность, в то время как другие поддавались власти и богатству. — Как ты думаешь, они смогут победить? — спросила Глинда. — Обычно я бы ответил отрицательно, но сейчас я думаю, что даже человек, носящий мусорный бак вместо шляпы и провозгласивший себя пришельцем с другой планеты, способен дать отпор Совету. Если ничего иного не произойдёт, это будет пинком под зад для Совета. Это заставит их действовать. — Выборов не будет ещё целый год. — Народ бунтует, Глинда. Нужно всего два голоса, чтобы начать импичмент. У меня есть одно место в Совете, и я не сомневаюсь, что смогу оказать несколько услуг. Не все довольны тем, как идут дела. Это приведёт к проведению внеочередных выборов. — Тогда ты окажешься у них под прицелом, Озпин. — Лучше я, чем другие юноши и девушки. Я не буду сидеть сложа руки и позволять, чтобы на моих глазах расстреливали ещё одного человека.

/-/

Поддержите Роуз. Сиенна закатила глаза на довольно самонадеянное сообщение от Лизы Лавендер. К тому же очевидное. Конечно, она собиралась поддержать нового претендента на пост члена Совета — она бы поддержала умирающую рыбу против тех, кто арестовал Жона. Тем не менее она спросила Гиру. Гигантский мужчина был высок, как Бейн, и так же широкоплеч. Крепкие мускулы, кустистая борода, умные глаза, которые всегда казались Сиенне слишком оценивающими. Когда-то они были союзниками, потом врагами, а теперь снова стали союзниками, и всё же оба знали, что однажды произошло предательство, и работать вместе им было крайне неловко. — Думаю, мы её поддержим. — Гира хмыкнул, посмотрев речь, воспроизведённую на ноутбуке. — У неё есть страсть. Опыт придёт со временем. Возможно, мне стоит связаться со своей дочерью и дать ей несколько советов, чтобы она передала их девочке. — Вы могли бы писать для неё речь. — предложила Сиенна. — Нет. Часть её очарования — в её невинности. Её слова исходят изнутри, они кажутся... настоящими. Когда человек читает речь, написанную для него, в его словах появляется некая механичность. Люди могут это заметить. Это делает их менее искренними, а сейчас быть "искренней" — это всё, что у неё есть. Сиенна не стала бы утверждать, что всё понимает. Её захват Белого Клыка не был демократичным. — Что же нам делать? Я выражу ей поддержку на 4Fang, но мы должны сделать что-то ещё. Жон по-прежнему в плену. Мы даже не знаем, жив ли он. Мы должны действовать... — Действуй, и они победят. — Я знаю это! — огрызнулась она, с рычанием проходя мимо Гиры. — Но я не могу сидеть сложа руки и ничего не делать! Он... Что, если они... — Её глаза зажмурились, и она задрожала. — Я даже не знаю, жив ли он. — Никто не знает. Они скрывают его состояние даже от семьи. Да, она видела видео, на котором Джунипер Арк рыдала на груди мужа, рассказывая на камеру о том, что Совет даже не позволил им узнать, жив ли их сын, не говоря уже о том, чтобы навестить его. Это была ещё одна большая победа для них, но она не ощущалась как победа. Глядя на лицо отца Жона, она не могла отделаться от мысли, что тот был близок к тому, чтобы самому убить Совет. — Сиенна. — Гира протянул руку и взял её за плечо, а затем притянул к себе. Она шипела и кусалась, когда он заключил её в односторонние объятия. — Успокойся, — прошептал он. — Ты волнуешься за него, я знаю, но он не хотел бы, чтобы ты боялась. — Откуда ты знаешь? — Потому что я не хотел бы представлять Кали в таком состоянии, как ты сейчас. Кровь прилила к её лицу. — Мы не... — Её глаза опустились вниз. — Это не так. Мы просто показываем отношения. Единый фронт. На самом деле мы не... — Хммм... — Гира, по-видимому, овладел той знающей и покровительственной улыбкой, которая была присуща всем отцам. Ей хотелось содрать её с его лица. — Несмотря на это, я уверен, что он чувствует то же, что и я. Не делай ничего безрассудного. Если — когда — он будет свободен, последнее, что он захочет узнать, — это то, что ты пожертвовала своей жизнью, чтобы попытаться спасти его. — Почему вы уверены, что он окажется на свободе? — тихо спросила она. — Потому что Вейл — город закона и порядка. Они сами так сказали, и теперь должны придерживаться этого или быть уличëнными. Суд будет. Должен быть. — А что, если они убьют его в камере? Обставят это как самоубийство или смерть от ранения? — Никто в это не поверит. Теоретики заговора сожрут их заживо. Верно. Да и заговором это не назовешь, учитывая всё, что Совет сделал до сих пор. Им нужно было отдать Жона под суд, потому что судебное дело — единственное, что теоретически может склонить людей на свою сторону. Если они покажут, что следуют точным правилам и законам города, то смогут сказать, что всё было честно. Просто. Не в их власти. — Ещё немного, и нам не придётся штурмовать здание Совета, — заявил Гира. — Люди сделают это за нас.

/-/

— Снаружи всё как обычно. Жон вздрогнул от холодного голоса, ворвавшегося в камеру. Мужчина был крупным, крепким, одетым в чёрный костюм, чёрные туфли и перчатки. На нём были чёрные очки и наушник, больше похожий на телохранителя знаменитости. Дверь за ним закрылась, как всегда, и Жон остался в помещении, куда его притащили, сидя на деревянном сиденье и прикованным наручниками к подлокотникам. Его грудь болела. И зудела. И то и другое одновременно. Он напряг руки, пытаясь почесать рану, но скрежет наручников остановил его. Грудь продолжала болеть — фантомные боли от разорвавшейся в ней пули. Когда он спал, то иногда просыпался от громкого хлопка. — Можно подумать, что из-за твоего ареста будет больше шума, — сказал мужчина, выдвигая свой стул и усаживаясь. Он нахально улыбнулся и водрузил ботинки на стол. — Белый Клык поначалу немного расстроился, но когда они поняли, что тебя нет, то вскоре изменили свою точку зрения. Жон крепко сжал зубы и уставился в пол между ног. — Ты мне не веришь? Может, ты думаешь, что они были твоими товарищами и никогда бы не предали тебя? — Он насмешливо хмыкнул. — Мне кажется, ты забываешь, что их цель — увеличить свою поддержку. Они выставляют тебя мучеником за своё дело. В их глазах ты уже мёртв, или, по крайней мере, лучше, чтобы ты был мертв. Так они могут выжать из людей больше сочувствия. — ... — Жон промолчал. — Общественная поддержка — вещь непостоянная. Белый Клык получает гораздо больше от того, что популярный деятель умирает при загадочных обстоятельствах, чем от того, что ты жив. Хочешь, я прочту тебе несколько постов с 4Fang? Жон отказался, но это не помешало мужчине достать свой свиток. — Вот неплохое сообщение от самой Сиенны Хан. Кхм. "Сегодня Белый Клык потерял великого человека — воина, вдохновителя и лидера. Отторгнутый от нас злом Атласа, огонь и воля Жона не будут забыты. Как он и хотел, я вернула себе лидерство и призываю всех подняться, восстать и бороться против угнетения, которому подвергается наш народ. Во имя Жона. В память о Жоне". — Мужчина сделал паузу. — Этого следовало ожидать, нет? Они многое теряют, лишившись тебя, так что стоит извлечь из этого максимальную пользу. Может быть, тебе от этого хорошо. Я не могу утверждать, что понимаю твой фанатизм, но, возможно, ты хочешь стать мучеником. Правда? Конечно, нет. Он приехал в Вейл не для этого. Ни в малейшей степени. — Знаешь что? — Мужчина встал, подошёл к Жону и положил руки ему на плечи. — Я не думаю, что это так. Я смотрю на тебя и вижу человека, который не в себе. Кого-то, погребённого под тяжестью ответственности, о которой он не просил. Так, кажется, правильно? Точнее, чем он мог предположить. Или знал? Узнали ли они правду? Сколько дней прошло? В камере, где его держали, не было ни окон, ни часов. Только кровать, туалет, раковина и шаткий деревянный стул. Охранники, которые приходили проведать его после первой ночи, удивлялись, что он ещё жив. Один заметил, что Жон слишком измотан, чтобы его слышать, и удивился, что он ещё не покончил с собой. На полицейских они не походили. Жон ещё сильнее сгорбился на своём сиденье. — На днях о твоей семье говорили в новостях. Твоя мать плакала. — Мужчина не мог не заметить, как Жон вздрогнул. — Если честно, смотреть было тяжело. Знаешь, о чëм она спрашивала? Она хотела знать, как её сын попал в руки террористов, как Белый Клык развратил её маленького мальчика, а потом бросил его. — Он усмехнулся. — Я даже не думаю, что она винит тебя. Скорее, она была уверена, что во всём виноваты они, что они испортили её идеального и невинного мальчика. Мамы, да? Всегда видят в нас лучшее. — Интересно, увидит ли она тебя в таком виде, когда ты окажешься в суде? Когда твои преступления будут перечислены, когда присяжные объявят тебя виновным. Надеюсь, ты понимаешь, что, став фактическим лидером Белого Клыка, ты несёшь ответственность за всё, что они делают в Вейле. В том числе и за новые волны насилия и призывы к бунту, которые они пытаются раздуть после твоего ареста. — Нет. — Жон проклинал себя за то, что вообще что-то сказал, но слово вырвалось. — Сиенна не стала бы призывать к насилию. Она бы ничего не начала. — Нет? — Мужчина наклонился, почувствовав кровь в воде. — Что, ты думаешь, они бы не стали? Сиенна Хан, женщина, ответственная за разжигание насилия в Белом Клыке, не стала бы делать это снова здесь? Ха! Да ладно, ты же не идиот. Я видел твоё лидерство. Мы все видели. Именно ты знал, как сделать так, чтобы мирное направление сработало, именно ты добивался поддержки. Я не говорю, что она отвернулась от тебя. Я уверен, что нет. Но разве можно ожидать, что она будет продолжать делать всё по-твоему? Сможет ли она вообще? — спросил он с любопытством. — Когда тебя не станет, насколько эффективными они будут? Лучшее, что они могут сделать, это вернуться к тому, что работает. Борьба. Жон... Он не знал. Сиенна пыталась, но ей было трудно, а Юма и Перри были бы в ярости от того, что его подстрелили. Они всегда были хотя бы немного жестоки, даже когда совершали добрые дела. Не похоже, чтобы они мирно вламывались в эти места, чтобы раскрыть преступления. Как трудно было представить, что они могут попытаться сделать то же, что и он, — зайти слишком далеко и убить кого-нибудь? Если он не будет сдерживать их, подсказывать, когда становится слишком опасно так, что они могут переступить черту. Самые благие намерения не помешают им вернуться к старым привычкам. Нет, их остановят. Илия их успокоит... Думал он. Надеялся... — То, что они сейчас делают, не будет полностью твоей виной, — добродушно сказал мужчина. — Уверен, судья учтёт это при вынесении приговора. Или должен. Трудно сказать в такой момент, когда ситуация вокруг вышла из под контроля, а перед тобой стоит предводитель Белого Клыка. Всё, что им было нужно, — это один предвзятый судья, которого не так уж трудно найти в таком городе. Вейл не был самым недружелюбным городом на Ремнанте, но и самым дружелюбным его тоже не назовешь. Хуже того, они могли запросить судью из Атласа, заявив, что Вейл слишком скомпрометирован. Атласский судья отправил бы его в тюрьму до конца жизни. Я не хотел этого, подумал Жон, зажимая кулаки в колени. Я просто хотел быть охотником. Я просто хотел помогать людям! — Ещё не поздно. — Мужчина похлопал Жона по плечу и прошёл мимо него к двери. — Мы всё ещё можем договориться о признании вины, если ты согласишься. Откажись от содеянного, признай себя виновным, и мы сможем смягчить тебе наказание. Если ты одновременно поможешь пресечь деятельность Белого Клыка в городе, то получишь не более десяти лет. При хорошем поведении можешь выйти на свободу через пять. Десять лет в тюрьме. Даже пять. Жон почувствовал тошноту. Желудок скрутило, и он почувствовал вкус рвоты, ощутил, как она жжёт ему горло. Его губы разошлись, затем сомкнулись. Он стиснул зубы, зажмурил глаза и замолчал. Они не бросят его. Не бросят. Наверное...? — Я оставлю тебя, чтобы ты подумал об предложении. — Мужчина выключил свет, снова погрузив Жона в темноту. — Но не затягивай. Сделка не будет длиться вечно.