Любовь, Грех и Зло

И нельзя не говорить об их влечении друг к другу. Об этом неописуемо тянущем густой массой нутро чувстве, озлобленной русалкой с несчастной судьбой утаскивающей на дно любую частицу благоразумия с такой лёгкостью, с такой непринуждённостью, словно утопляемое в сладости и вязкости неведомым жертве ранее страсти, влекомом желании, несравнимым с жаждой власти или богатства, несравнимое даже с тем, что зовут истинной любовью, тело не имеет и капли веса. Оно, нечто, не дающее с резкостью повернуть голову или дёрнуть ослабленной искушением конечностью, держит, ведёт и безмолвно показывает, каков должен быть следующий шаг: плавный, мягкий, решительный и доверяющий. Руки то ли сами, то ли от толкающих к действиям собственными мыслями тянутся к дважды пережившей смерть холодной снаружи душе, отзывающейся почему-то таким знакомым, таким родным шёпотом. Этот отчего-то далеко не чужой голос, будто бы сопровождавший одинокую девушку во снах и наяву всю её сознательную жизнь, терпеливо ждавший и подсказывавший неразборчивой, но ясной ей где-то в глубине речью. — Как у неё, — касаясь белокурых волос, на выдохе задумчиво, проваливаясь в воспоминания, бормочет вполслуха хозяйка роскошных владений, зарывается носом в них и внюхивается, с явным наслаждением вдыхая приятный ей аромат. Как у кого? Озадачивается главная героиня мрачной пьесы, наполняясь тревожным умиротворением от уютной обстановки столовой, странной близости, ощущаемой неглубоким, крепко держащим за плечи сном, и страха быть обманутой коварным существом, разыгрывающим для неё безопасность, чтобы потом лишить жизни. Вампир откидывает завивающиеся волосы связанной с ней нитями непредсказуемого нрава судьбы создания, так медленно присасываясь губами к чужой тёплой шее, что красавица-дева пред ней пропускает отчётливо слышимый удар сердца, нервно и в то же время со страшным нетерпением вздыхая. Дитя ночи, оставляя неторопливые поцелуи и смакуя каждым, как глотком дорогого вина, потихоньку спускается ниже по артерии и, обнажая острее лезвия японского клинка клыки, открывает рот, чтобы под тихий испуганный стон и мгновенное замирание напрягшегося тела провести кончиком языка влажную полосу по обратному пути и подняться до чужих искривлённых смешанными чувствами уст. Ехидные гранатовые очи вопросительно, уточняюще уставились в укутывающую черноту полуприкрытых густыми ресницами зачарованно глядящих в ответ глаз, а голова их владельца неуверенно кивнула, принимая новый, глубокий, жадный и страстный поцелуй, такой упоительный для них обеих, что принцесса этого жуткого, опасного замка, едва хватая воздух, теперь крепко прижимает лицо демонического создания к себе, не давая ей возможности разорвать столь чувственный поцелуй. А та и не против; вампир активно блуждает по тоненькому полуоголённому тельцу, вызывая на нём мурашки от каждого прикосновения своих холодных рук, слегка царапает ногтями ягодицы и бёдра, сжимая их да часто на них останавливаясь; добирается до покрывшегося корочкой недавно сделанного укуса, оглаживает его кончиками пальцев, наблюдая за болезненной реакцией воистину сильного духом и волей человека. — Ох, прошу, перейдите к другому месту... — наконец оторвавшись от исцелованных ею же красных губ, девушка запускает руку в рыжие кудри, а другой берётся за чужую мертвенно бледную кисть. Вампир издаёт довольный смешок, опускаясь пред своей дивой на колени. Скользко целует покрасневший укус и потихоньку добирается до самого сокровенного, одаривая лаской каждую частичку внутренней стороны скромного в размерах бедра. Она, прильнув к закрытому тканью лону, обдала его горячим дыханием и лизнула, не торопясь убирать скрывающую интимную зону одежду. — Мина, — обратилась она любовно, поднимая на облитую румянцем девушку взгляд. — Да? — томно вздыхает та в ответ, и, в ожидании чего-то большего кусая кончик безымяного пальца, вновь встречает полюбившееся лико так близко, что их носы соприкоснулись друг с другом. Страстолюбивая кровопийца кокетливо взяла обкусанный палец меж своих зубов, убирая его и намекая той не нервничать. Она целует разгорячённую щёку любовницы и перемещается к другой, затем целует её брови, лоб, глаза, не оставляет на миловидном лице ни единого местечка, незаслуженно обделённого её тёплыми чувствами, полное осознание которых, увы, ещё не дошло даже до неё. Как не доходит до конца причина этих чувств, этого неописуемо сильного вожделения лишь только к этому человеческого рода созданию, лишь к ней, только к ней одной испытывая и проживая давно забытые — а может, и вовсе никогда не встречавшиеся — тягости имеющего сознание одинокого и в жизни, и в смерти дитя жестокой стороны Земли. Словно какая-то широкая, чернее мрака дыра заполняется ею, чем-то тем неизвестным и давно потерявшим значение. Родная душа? Близость? Любовь, доверие, признательность? Может быть, самая что ни на есть, наконец, откровенность, которой так не хватало отдававшей когда-то свои милосердие, дружелюбие и любовь вампирической аристократке? Не зная к себе общественных жалости, доброты и сочувствия, вечно молодая и красивая конкурентка ещё не обрушившей свой на неё гнев завистливой Афродиты оказалась проклята на заточение в роскошных стенах, изолирующих покинутое отроду неизвестной матерью создание от простой людской привязанности, оставленная отныне лишь среди собой же набранных тварей и таких же брошенных блуждать по незримому полю мучающего уединения адских духов. Возможно, это и есть проклятье Богини красоты и любви. Тогда кто послал ей на спасенье эту безрассудную студентку? Кто то единственное прячущееся всевышнее созданье, посчитавшее её, порождение зла, достойной жизни? От маленьких капель до больших и сильных разогнался и забил по старым стёклам ночной дождь. Его заглушают разве что тяжёлое дыхание и быстрое сердцебиение взволнованной девушки. — Дождь пошёл, — вновь пропадает миф воплоти в мимоходом подобравшей совсем недавно очнувшееся от долгого, казалось, вечного сна сознание мысль. — Прямо как в тот день. — Какой день? — пробуждает её избранница, что с осторожностью кошки касается чужой совсем гладкой щеки, развеивая потупившийся взор пропадающей в мемуарах памяти. Та тихонько качает головой, понемногу обретая очертания реального мира. — Смерти, — бросает быстро, как-то небрежно, будто бы вопрос глупый, странный, а ответ на него сам собой разумеющийся. — Не забивай себе голову, дитя. Древнее создание примкнуло к уже изрядно влажным устам своими, начав целовать их уголочки, когда её неожиданно берут за лицо с обеих сторон и без какой-либо напористости принуждают посмотреть в глаза. — Позвольте мне доставить Вам удовольствие, — вполтона молвит решительно глядящая на неё девица, однако получает очередной смешок и выражение самоувернности в компании ехидного прищура. — Не стоит, — прикладывая пальцы к чужим половым губам и раздвигая их в поиске чувствительной точки, в соблазняющем манёвре растягивает слова ответа. — Твоё удовольствие — моё удовольствие. Мина вздрагивает после выслушанных фраз, когда чужие прохладные пальцы надавливают с той самой чувствительной и сокровеннейшей стороны, начиная набирать размеренный, неспешащий, где-то даже дразнящий и испытывающий темп. Вампир, точно зная куда и как вести движения, когда и где остановиться, а в какой момент внезапно утопить партнёршу в собственном всплеске чувств, сама становясь её одним большим сконцентрированным чувством, сливаясь с нею и расплываяснь в ней, будто мороз, тоненькими нитями освежающий сидящую в углу её засарённого грехом тела скверну, добирающийся до активно набирающих воздух лёгких да наполняя их собой и становясь их незаменимым наркотиком, воздухом, а вместе с тем окутывая в собственных липких объятьях каждый ещё нетронутый им орган. Она, продолжая накапливать темп, свободной рукой пробравшись под чужой откровенно вызывающий бюстгальтер, с неожиданной бережностью сжимает упргую грудь, пока губы заняты одариванием лаской ушей, шеи и ключиц, нарочно не переходя к горящему от наслаждения и какой-то доли смущения лицу. Упаиваясь с каждым новым моментом становящимся более громким, протяжным, искренним и умоляющим стоном, коротким и сдавленным вздохом, она, довольная, ластится, как кошка, к знакомым волосам, снова принюхивается к ним, расплываясь в улыбке и продолжая совершать то круговые, то хаотичные движения по взмокшему клитору дрожащей то ли от исходящего от вампира холода, то ли от подступающего экстаза девушки и ускоряется в безжалостном ритме вальса двух страстно влюблённых, когда трепетом пресыщенное её жгучее дыханье становится рваным, задыхающимся, не останавливаясь даже тогда, когда миниатюрная фигурка, сопровождая всё блаженным, наполненным эйфорией стоном, изящной дугой изгибается в спине, запрокидывает голову назад и, сильно сжимаясь всем телом, позволяет крупной дрожи пробить её всю. Она молит на издыхании остановиться и получает желанное взамен на жаркий, слащавый и самый проникновенный поцелуй под первый, предвещающий начало чего-то опасного и необратимого, угрюмый, тоскливый раскат грома.