сила, вова, она в людях

-сила, вова, она в людях! конечно в людях, вот в таких как вова. в тех, кто живет по чести и совести, кто афган пройти не побоялся, кто своих не бросает. в людях сила, кащей, в людях, а не в таких как ты подобиях.        вова возвращается в моталку, улицу щупальцами спрута опутывает темнота, которую с трудом разрезают огоньки еле работающих фонарей. снег противно скрипит и хрустит под ногами, так днем хрипел кощей, надсадно, через раз. так хрустели его кости, нос ему скорее всего все-таки сломали. вова смаргивает и отгоняет от себя лишние мысли, сейчас уже не до кащея.        в моталке с какого-то хрена все еще горит свет, то ли пацаны до поздна засиделись, то ли выключить забыли. вова со вздохом проходит до каморки в углу и видит развалившегося на диване кащея. лицо все так же покрыто кровью, глаза закрыты, а голова запрокинута назад. то ли сдох, то ли спит. вова останавливается, опирается на стену и смотрит, впитывает каждую черту. когда-то родное лицо вытянулось, черты заострились, не осталось ничего в теперешнем кащее от юного паренька, которого адидас когда-то знал. теперь заметными становятся впадины скул, провалы глазниц, острые крылья носа и сухие, покрытые корочкой губы.       вова приближается, опускается на здоровое колено перед диваном, кладет голову на колени кащея, так как делал это раньше, будто в другой жизни. когда они знали все друг про друга, когда понимали себя и окружающих, когда не дрались на смерть, а любили? вова откидывает ненужное определение. это не могла быть любовь. любят девчонок красивых, которые нежные и удобные, которые слова поперек не скажут, а ночью теплые к боку жмутся. кащей не такой. ершистый, злобный, с прокуренным голосом. он всегда на своем стоит, пусть и неправ сто раз. он власть любит сильнее чем выпивку и наркоту вместе взятые, это вова давно прочухал. кащей за власть глотки грызть готов и в прямом и в переносном. а еще он на ночь никогда не оставался. всегда уходил. у вовы сжимается сердце. так нельзя. только не так.        неожиданностью становится рука кащея, которая зарывается в колючие волосы адидаса. гладит, как кота против шерсти. -нахрена ты ко мне снова приперся?- хрипло выплевывет слова кащей. -не мог по-другому,- вова закрывает глаза, и представляет будто ничего не изменилось, будто не было тех лет, за которые они оба так сломались, вывернулись наизнанку. -прости, володь,- рука кащея сжимает волосы, поднимает голову вовы.  -пацаны не извиняются,- вова ухмыляется и уже сам тянется к кащею. заглядывает в глаза, проходится ладонью по окровавленной щеке, сжимает подбородок. кащей только лыбиться пьяновато, ему сейчас все равно, он вове верит, в вове сила, которой даже кащей покоряется, которую даже такой авторитет как он признает.        вова целует, зарывается рукой в грязные, еще мокрые от крови кудри. чувствует на языке вкус грязи и крови. да, кащей на вкус именно такой, что-то всегда остается неизменным. кащей жмется ближе, просит защиты, просит твердой руки на холке и строгого ошейника на шее. ему так надо. и на понятия воровоские плевать становится и на авторитет призрачный, которого на самом деле никогда не было. была только сила, которая есть у вовы, которой кащей хочет подчиняться, сдаться, проиграть. он капитулирует, расставляет похабно ноги, смотрит вызывающе. а вова спокоен, вова блять адидас, теперь он здесь главный.       он укладывает на спину, раздевает, проходится пальцами с нажимом по синякам под тихое шипение кащея, оглаживает тощие белые ноги от ягодиц до лодыжек, разводит их еще шире. кащей жмурится, губы кусает, до последнего играет в партизана, но все же вскрикивает, запрокидывает голову, дышит раздувая ноздри и ,капая слюной изо рта, стонет хрипло, надрывно, через раз, пока вова толкается внутрь то ускоряя, то замедляя темп, мучая, доводя до изнеможения.  -что хочешь?- вова говорит ровно, будто не он сейчас трахает  припадочного бандоса, будто не его член скользит в кащеевой заднице и не его рука сдавливает шею бывшего автора, давая кислород порциями.        кащей плывёт в мареве, чувствует слишком много и ничего одновременно. грудь тощая в наколках ходуном ходит, руки за голову закинуты и пальцами за ручку дивана цепляются, царапины на дереве оставляя.  вову он видит через красноватую пелену, слышит его как через толщу воды, ему слишком хорошо, слишком, лучше чем по-пьяне и под приходом.  -тебя,- глаза кащея закатываются,-тебя хочу,- все тело сводит в предоргазменой судороге, а ноги капканом захватывают вову не выпуская, заставляя наполнить до краев. только потом он расслабляется, обмякает под телом афганца тряпочкой безвольной. вова прижимает тело к себе, грея собой, скупо целует в висок. он и так кащея, без просьб и слов, просто так получилось и менять вова ничего не будет. не хочет он, да и не может.       тусклая лампочка мерцает пару раз и перегорает с концами. каморку затапливает таившаяся по углам темнота и оплетает своим коконом двух людей на диване. за окном продолжает противно скрипеть снег, но в подвале он уже никого не беспокоит.