О любви

      Как зарождается любовь? Почему Молли не полюбила кого-нибудь другого, подходящего ей по душевным и внешним качествам, а полюбила именно меня, Шерлока Холмса, великого детектива, социопата и наркомана? Поскольку в любви важны вопросы личного счастья, всё это неизвестно и всё это можно трактовать как угодно. До сих пор о любви была сказана только одна неоспоримая правда: «Тайна сия велика есть». Всё остальное, что писали и говорили о любви, было не решением, а только постановкой вопросов, которые так и остались неразрешëнными.       Многие люди питают пристрастие к вопросам, остающимся без решения, как я питаю пристрастие исключительно к самым сложным делам. Те люди украшают любовь этими роковыми вопросами, при том выбирают из них самые неинтересные. А те, которые любят, тоже не перестают задавать себе вопросы: честно это или нечестно, умно или глупо, к чему приведёт эта любовь и так далее.       С тех пор, как я поселился с Джоном на Бейкер-стрит, и до Падения моя жизнь была как никогда яркой, полной событий и эмоций, как сказал бы Майкрофт, слабостей. Слабости эти проявлялись во всех повседневных, и не совсем, делах: смесь удивления и смущения от похвалы Джона в первый день нашей встречи; радость от того, что мне удалось впечатлить его разрешением особенно запутанного дела; ревность к бесконечно огромному количеству его девушек; тёплое и нежное, неопределённое чувство, когда я видел, как он улыбается мне, мягко, как никому другому. Его голос, жесты, лицо, так часто носившее встревоженное выражение благодаря мне, дурацкие свитера, его шаги— это производило на меня изо дня в день всё то же впечатление чего-то нового, необыкновенного в моей жизни и важного. И наконец, главной слабостью был страх, всепоглощающий, оглушающий, берущий контроль над разумом больше, чем любое другое иррациональное чувство, — страх потерять его. Потерять из-за своих глупых слов во время дела Баскервиля, потерять, потому что Джон оказался отличным рычагом манипуляции для Мориарти, в конце концов, потерять, уничтожив Шерлока Холмса, сделав последний шаг вниз, к холоду мокрого тротуара.       Именно в тот момент, протягивая к нему руку, слушая, как он пытается предотвратить то, что всю жизнь будет преследовать нас обоих, я чувствовал свою любовь к нему и в его словах слышал, что она небезответна, и знал, что он тоже всё понимает, хотя ни один из нас не произнёс этого вслух. Эти чувства были слишком сильными, они призывали остаться с ним, оставить возможность собственной «смерти» в кошмарах, но в итоге именно они толкнули меня к правильному выбору, не дав забыть, что я несу ответственность за Джона, за саму его жизнь, буквально, и тогда ранить его любовь показалось куда меньшим злом, и я уже ни о чëм больше не думал.       За Падением следовали два года скитаний, борьбы с последователями Мориарти и сплошного насилия, которое оставило на моей личности глубокий шрам, до сих пор не затянувшийся и преследующий. Всё то время, что я провёл вдали от Лондона, я помнил и бережно хранил чувства и воспоминания о чувствах, не смея удалить хоть крупицу информации, такой ценной и важной для меня.       Я жил надеждой на возвращение. Уничтожение сети «Мориарти» давно перестало быть моей целью, я стремился лишь к тому, чтобы поскорее завершить этот ад и получить от Майкрофта (впрочем, не от него одного) разрешение вернуться. Когда же это произошло, я был окрылëн, я был готов к чему угодно по приезде в Лондон, с новой силой во мне запылала надежда на второй шанс для нашей любви. Но стройная, светловолосая женщина, держащая Джона за руку перед моей могилой, которой позволено было обнимать его и видеть его слëзы, эту надежду разрушила.       Джон не был рад моему возвращению. Хотя, возможно, был, но в первые десять минут после моего появления я вывел его из себя, и все переживания и горечь были преобразованы им в злость, а потом я не давал ему возможности показать, если ему всё ещё было не всё равно, без конца отпуская глупые шутки и делая вид, что всё равно мне. Мы ни разу толком не поговорили. Каждый раз, когда тема приближалась к этому, мне удавалось её сменить или оборвать разговор вовсе. Мне было страшно услышать правду, из-за которой, я думал, Джон нашёл мне замену и стал вести себя холоднее. Я знал, что он был в обиде, и знал, что сам был в этом виноват, и я надеялся найти способ искупить свою вину, однако появление Мэри меняло всё. Я понимал, что Джон не встречался бы с ней, если бы не любил. Это не то, что делает Джон. И Джон не может любить двух людей одновременно так. Вывод напрашивался сам собой.       Мэри была красивой, и умной, и надёжной, и это было совсем не то, что было нужно ему. Казалось, что Джон был рад встречаться с ней, планировать свадьбу, но я видел, как загорались его глаза, когда он слышал о деле, в котором мне нужна была его помощь. Мэри была просто скучной, и она не могла сочетаться с человеком, «так и не вернувшимся с войны». И я всё старался понять, почему она встретилась ему в моё отсутствие? Почему мне не хватило решимости быть с ним до Падения? Почему именно она должна была быть счастлива с Джоном вместе, а не я? Свадьба приближалась слишком быстро, не оставляя шансов. Я должен был быть шафером, к тому же написать вальс для будущих Ватсонов. От одной мысли об этом мне становилось нехорошо, но подвести Джона я не мог. Больше всего я нервничал за написанием речи, и в конечном итоге она оказалась худшей частью празднования, потому как поступил я очень эгоистично: практически признался в любви Джону на его свадьбе с другим человеком. К счастью, почти совершëнное убийство Шолто помогло отвлечь внимание от странного поведения шафера в течение дня.       С тех пор, однако, желание признаться ему стало совсем слабым. Я без конца спрашивал себя, что смог бы я дать ему, если бы мы решились на что-то. Будучи его другом, я обеспечивал ему чувство опасности и удовлетворял жажду приключений, но как партнёр? В этом случае появлялось намного больше требований, которым я не соответствовал. Я мог бы сказать, что просто боялся ответственности, но на деле, я не хотел доставлять ему ещё больше проблем, когда его жизнь и так уже была полной несчастий и лишений. Что случилось бы с ним, если бы я не рассчитал дозы, а Майкрофта не было бы рядом, чтобы подстраховать? Если во время одного из расследований по неосторожности я был бы ранен преступником и умер? Я не хотел, чтобы Джон переживал это снова. Что, если бы мы просто разлюбили друг друга? Для того, чтобы быть со мной, ему нужно было бы бросить жену, а если бы мы после расстались, получилось бы, что он сделал это зря. К тому же, как выяснилось, Мэри уже ждала ребёнка, и это ложилось дополнительным грузом на наши плечи.       В нашей жизни было множество моментов, когда и я и он чувствовали, как мы близки, что принадлежим, что нам нельзя друг без друга, но, по какому-то странному недоразумению, каждый раз, стоило кому-то постороннему стать этому моменту свидетелем или заговорить на эту тему, мы разбегались по разным сторонам комнаты или Лондона, как чужие. Все наши знакомые если не говорили, то уж точно думали о нас чëрт знает что, но из всего этого не было ни одного слова правды. Спустя некоторое время мы узнали о том, что Мэри была куда более подходящей парой для Джона, чем можно было подумать. Выстрелив в меня, она доказала, что все его близкие люди способны гарантировать ему нескучную обстановку и опасность. И пусть я сказал, что он сам выбирает себе подходящих ему людей, было очевидно, что это ему уже невероятно надоело: ложь, маски, шпионы и прочее плохо сказывались на его психическом здоровье. Он стал чаще проводить время вне дома — того, что на Бейкер-стрит, или их с Мэри общего. Лестрейд несколько раз звонил мне, интересуясь, всё ли с Джоном нормально, и почему тот проводит с ним времени больше, чем с женой и лучшим другом. Джон даже наладил отношения с сестрой. Всё, только бы избежать этой гнетущей обстановки, напряжённого молчания.       И казалось, что всё может разрешиться на Рождество, в доме моих родителей, подающих Ватсонам пример прекрасной семейной жизни. Но Шерлок Холмс ничего не делает просто так, и этот раз не был исключением. На тот момент проблема Магнуссена и Мэри была всё ещё актуальна, и моя клятва не давала мне забыть об этом.       Взяв на себя смелость убить Акулу, я второй раз поставил на кон наши с Джоном хлипкие взаимоотношения, пусть и ради него самого и его жены. Злость, когда я смотрел, как Магнуссен издевается над ним, была ничем по сравнению с осознанием собственной беспомощности и неспособности найти другое решение за секунду до того, как я поднял пистолет.       Тогда, под пристальными взглядами Майкрофта и Джона и под прицелами десятка солдат, с поднятыми руками, я понял, что вот он, тот момент, когда для нас всё кончится. Не на крыше Бартса, не когда он делал предложение Мэри, не на свадьбе. То были ограничения, созданные нами самими; сейчас же мы становились заложниками обстоятельств, которые не обойти. Как бы ни постарался мой брат, полностью снять обвинения с меня ему не удастся: куча людей стали свидетелями того, как я совершаю убийство, к тому же, камеры Эплдора наверняка всë сняли.       В нашей жизни не бывает ничего, что не кончалось бы рано или поздно. Наступило время разлуки.       Мы стояли неподалёку от самолёта, который должен был увезти меня на миссию в Восточную Европу, предположительно навсегда. Джону я этого не сказал, сказал только, что «ссылка» моя будет длиться шесть месяцев, но вернуться не пообещал. Я уверен, он тогда прекрасно всё понял. Я думал о том, чтобы признаться наконец ему в своей любви, но посчитал, что это будет жестоко и нечестно по отношению к нему. Когда Майкрофт попросил меня поторопиться, Джон протянул мне руку, и я ощутил, как что-то внутри меня, должно быть, щит, окружающий сердце, рассыпается на части. Я пожал ему руку, но в тот же момент притянул к себе вплотную и обнял, и почувствовал, как он обнимает меня в ответ, утыкаясь лицом в воротник моего пальто. Со жгучей болью в сердце я понял, как ненужно, мелко и как обманчиво было всё то, что мешало нам любить. Я понял, что когда любишь, то в своих рассуждениях об этой любви нужно исходить от высшего, от более важного, чем счастье или несчастье, грех или добродетель, или не нужно рассуждать вовсе. Джон обнимал крепко, до боли сжимая меня в своих объятиях. Мог бы поклясться, что он думал о том же, о чём и я, и вкладывал в этот жест, обычно выражающие заботу и привязанность, злость на меня, на себя, на обстоятельства и на весь мир, который, казалось, был против нас. Даже если он больше не любил меня так, как раньше, ему было не менее больно, чем мне.       Я последний раз провёл ладонью по его спине, отстранился, пожал руку, и, больше не сказав другу другу ни слова, мы расстались— навсегда. Напоследок взяв с Мэри обещание заботиться о нём, я сел в самолёт.       Это то, как закончилась история нашей несчастной любви.

***

      По крайней мере, я так думал.       Самолёт, покидавший Лондон, окончательно разделявший нас с Джоном. Майкрофт, провожавший его взглядом. Сам Джон, который был не в силах смотреть в мою сторону, державший Мэри за руку. Всё это отражалось почти физической болью в моём сердце, сильной, как никогда раньше. Около четырёх минут.       А потом пилот развернул самолёт, Майкрофт позвонил мне, чтобы сообщить о возвращении Мориарти, и я почувствовал такое сильное облегчение, будто до этого я держал на плечах Небо, а сейчас оно упало, похоронив под своим весом всё вокруг, и весом этим был страх. Я испугался того, что теперь не получится оставить недосказанностей, но затем решил, что нельзя больше позволять обстоятельствам и нам самими мешать собственному счастью. К чёрту Майкрофта, Мориарти и Мэри.       Как только самолёт приземлился, я был готов сделать, сказать всё что угодно, для того чтобы остаться с Джоном. Но он опередил меня, поцеловав сразу после того, как мои ноги коснулись земли, крепко держа меня в своих объятиях. Периферическим зрением я отметил, как Майкрофт в раздражении закатил глаза, а Мэри тактично отвернулась, выглядевшая при этом ужасно расстроенной, но смирившейся. Но я не мог да и не хотел больше уделять внимание кому-либо, кроме Джона. Сосредоточившись на его руках, одна, сжимающая моё плечо, и другая в волосах, отвечая на поцелуй, чувствуя тепло его тела на контрасте с холодным восточным ветром — я, казалось, никогда не был счастливее. Разорвав поцелуй, тяжело дыша и смотря друг другу в глаза, мы почти одновременно произнесли признания — то, что должно было произойти намного, намного раньше, — и признания прозвучали как клятвы, которые ни один из нас ни за что бы не нарушил.       Майкрофт дал нам пару минут, сказав затем, что мне придётся безотлагательно найти способ доказать, что я стою того, чтобы снимать с меня обвинения незаконным способом.       Я не знаю, что произошло между Джоном и Мэри после этого, знаю только, что они о чëм-то договорились прямо там, перед самолётом, после чего с Мэри в следующий раз мы встретились в суде, когда они разводились. Я был очень благодарен ей за это, осознавая, как это было нечестно по отношению к ней, и как обидно ей должно было быть, потому что, даже учитывая всю ложь, она действительно любила Джона, и именно это чувство не давало нам с ней плохо относится друг к другу, пусть мы и стояли друг у друга на пути к счастью. После рождения Рози она и Джон по очереди проводили время с дочерью, и даже я впоследствии привязался к этому нелепому маленькому человеку.       У нас всё ещё была Последняя Проблема. Однако с переездом Джона на Бейкер-стрит она волновала меня всё меньше. Я знал, что непременно найду решение. Но я не торопился с ним, впервые отдавая предпочтение простым человеческим слабостям: чувствам, эмоциям, удовольствиям. Рядом с Джоном всё казалось проще, сам я чувствовал себя сильнее. Так было всегда, но теперь, когда нам не приходилось скрывать свою любовь, наша жизнь стала ярче, а мы сами — счастливее.       Даже если когда-нибудь этому придёт конец, во что я отчего-то совсем не верю, я никогда не пожалею о выборе, сделанном, может, слишком поздно, но всë-таки принëсшем свет в наши жизни и открывшем нам глаза на нашу любовь.