Южный берег

Впоследствии Макалаурэ не мог понять, как им удалось в ту ночь поднять, словно по тревоге, не весь лагерь, а только половину. Он помнил как тумане, как бежал за кем-то следом, сам не понимая, что ожидает увидеть. Как встретился взглядом с Финдекано, бледным, словно полотно. И как наконец-то прижал Нельо к груди — измученного, окровавленного, но живого. После этого Финдекано выдохнул и привалился спиной к стене, словно исчезло последнее, что удерживало его на ногах. — Как?.. — прошептал Макалаурэ, сам не зная, что хочет спросить. Как ему удалось? Как его благодарить? Как они здесь оказались? Финдекано слегка улыбнулся в ответ и закрыл глаза. — Ты ранен? — успел спросить Макалаурэ, но тот только мотнул головой: — Кровь не моя, — и медленно осел на землю. У Макалаурэ было только две руки, и обе оказались заняты, хотя подозрительная лёгкость веса на них уже заставляла беспокоиться. Поэтому он перепоручил Финдекано своим верным, а брата понёс сам, поудобнее устроив его голову у себя на плече. Майтимо не говорил и не открывал глаза, и сложно было понять, в сознании он или нет, но он был жив. И он был дома. Всё остальное в этот момент казалось совсем не важным. Тьелкормо едва не столкнулся с ними на половине пути, по инерции проскользил пару шагов на пятках и развернулся. Мчавшегося следом Хуана занесло немного дальше. — Это правда?! — налетел на него Тьелкормо. — Он спас Нельо? Это правда? Тут он наконец увидел, что да, правда, и застыл на мгновение, как громом поражённый. Часто заморгал, смахивая слёзы со светлых ресниц, но слёзы текли всё равно. — Как же так, — пробормотал он. — Почему он, почему не кто-то из нас… — Потому что я вам запретил пытаться! — огрызнулся Макалаурэ. Когда он повысил голос, Майтимо впервые подал признаки жизни, слабо вздрогнув на его руках. Это выглядело очень тревожно, и он поспешно зашептал что-то успокаивающее, баюкая брата, словно ребёнка. Тот расслабленно вздохнул и снова затих. — Давай помогу, — тихо сказал Тьелкормо и протянул руки. Поколебавшись, Макалаурэ передал ему Нельо, и занялся тем, что умел очень хорошо — принялся раздавать указания. Его голос, легко перекрывающий весь лагерь, всегда очень способствовал слаженности и целеустремлённости действий. Толпа, собравшаяся у ворот первой линии укреплений, понемногу расходилась, хотя разговоры не стихали. Из уст в уста передавались последние новости о чудесном возвращении короля, — Макалаурэ с некоторым облегчением вздохнул при этой мысли, — да, короля Нельяфинвэ из жестокого плена. Тут и там повторяли имя Финдекано, и можно было не сомневаться, что уже к утру весь лагерь будет знать о случившемся такие подробности, которых не знали даже сами участники событий. Кто-то уже принёс арфу, и ночной воздух наполнили первые ноты будущей мелодии. Финдекано славили как героя. Героя тем временем увели в караулку, где он рухнул на далёкое от изысканности ложе и заснул, как убитый. Макалаурэ настоял, чтобы его осмотрел кто-то из целителей, но с виду он был цел и невредим, не считая ободранных пальцев и ладоней. Убедившись, что ситуация под контролем, Макалаурэ наконец смог вернуться к обретённому брату. Вот тогда чистая радость чуда, которую не могла затмить даже мысль о том, кто это чудо сотворил, понемногу сменилась ужасом. Тьелкормо уже устроил Майтимо на кровати, развернув запятнанный кровью плащ, в который тот был закутан. Теперь он не мог сдержать злых слёз, глядя на обтянутый пергаментной кожей остов, в который превратилось некогда сильное и красивое тело брата. Макалаурэ никогда не видел ничего подобного, и ему пришло в голову, что Майтимо похож сейчас на слишком старую собаку или лошадь, чей смертный век уже подошёл к концу, но упрямство ещё держит её на свете, не давая покинуть хозяина. Казалось, между костями и кожей не осталось вовсе никаких мышц. Потускневшие волосы отросли ниже колен и спутались так, что не было надежды расчесать их. Правое плечо неестественно вывернулось вперёд так, как плечи вообще не должны сгибаться, а запястье… Тут выдержка изменила Макалаурэ, и он тяжело осел на пол прямо у кровати. Что ж, по крайней мере, понятно, откуда столько крови, подумалось ему отрешённо. Хуан, лежавший у двери, грустно заскулил. — Что они с ним делали?.. — прошептал Турко. — И как долго?.. А мы всё это время были здесь, и мы ничего не предприняли, чтобы… Его горестный шёпот парадоксальным образом придал сил. — Хватит, — решительно бросил Макалаурэ, поднимаясь. — Слезами мы ему не поможем. Тьелкормо согласно кивнул, и они принялись за дело. В комнату принесли лампы, тёплую воду, целебные бальзамы и чистое полотно для перевязки. Воздух наполнился ароматом лекарственных трав. Майтимо всё ещё пребывал в забытьи, которого они старались не нарушить новой болью или неосторожным движением. Вдвоём бережно приподнимая и поворачивая брата, они омыли невесомое тело душистой водой, смывая грязь, кровь и пот. Старые шрамы вперемешку вместе с более свежими синяками и ссадинами усеивали тонкую кожу. Спина вблизи лопаток выглядела так, словно Майтимо волокли по камням. Чудовищно вывернутое правое плечо страшно было даже трогать, в локте рука почти не сгибалась. Макалаурэ просто положил под неё небольшую подушку и принялся осторожно разбинтовывать запястье, перевязанное оторванной от полы полосой ткани. Удивительно, но рана казалось чистой и почти уже не кровоточила. Срез выглядел ровно. Чья-то твёрдая рука отрубила запястье одним ударом, не пиля кости. — Чисто по суставу. Аккуратная работа, — оценил Тьелкормо, и Макалаурэ бросил на него предупреждающий взгляд. — Что? — Хватит так говорить, словно речь о косуле! — прошипел Макалаурэ. Тьелкормо явно собирался ответить, но тут дверь распахнулась. — Мои лорды!.. — зазвенел высокий и чистый, как серебряный колокольчик, голос. — Неужели верно то, о чём говорят ныне во всём лагере? Сердце моё разрывается от радости, но печать скорби вижу я на ваших лицах. — Аванис, наконец-то, — пробормотал Макалаурэ при виде целительницы. Та стремительно прошла через комнату и, ахнув, замерла у постели, прикрыв рот ладонью. В огромных голубых глазах заблестели слёзы. Макалаурэ пришло в голову, что, возможно следовало предупредить её заранее, с чем предстоит столкнуться. — Государь мой, что они сделали с тобою?.. — скорбно прошептала Аванис, опуская маленькую изящную ладонь на лоб Майтимо. Тот вздрогнул, но не открыл глаз. Целительница негромко запела, обращаясь к Эсте с просьбой облегчить страдания, и к Ирмо, прося спокойного сна. Макалаурэ осторожно отступил на шаг. Аванис пела, сплетая сети исцеляющих чар, воздух как будто сгустился от звуков её нежного голоса, выбившиеся из причёски золотые пряди завивались, словно перед грозой. Тьелкормо, сидевший по другую сторону постели, смотрел на неё с беспокойством. Аванис была одной из немногих ваньяр, отправившихся с войском Фэанаро. Пока все достойные представители её народа оплакивали Древа, а валар предавались созерцательному бездействию, она покинула родительский дом, следуя за своей любовью. Своё эпессе, полученное уже во время марша вдоль берега, она носила с гордостью и на другие имена не откликалась. Быть может, отец был не слишком рад ваниэ в рядах своего войска, но он с большим уважением относился к тем, кто умел отстаивать свой выбор. Под конец ему даже начал нравиться её архаичный ваньярин. Майтимо ещё раз слабо шевельнулся и задышал ровнее. Болезненная морщинка между бровей разгладилась, и напряжение понемногу ушло с его бледного лица. Чудесная песня Аванис понемногу стихла, и тут Макалаурэ заметил, что целительница плачет. Он обнял её и осторожно привлёк к себе. Она спрятала лицо у него на груди, хрупкие плечи часто вздрагивали под его ладонью. — О, Сулимо, кому ведомо всё, творящееся в Арде, как мог ты допустить подобное? — бормотала Аванис в пустоту. — О, Эллентари, создавшая звёзды, как могла ты позволить, чтобы такое злодеяние творилось под их прекрасным светом? Разве для того поместила ты их на небесную твердь, чтобы они видели такое горе? О, владыки Арды, где благость ваша, где доброта ваша, о которой нам говорили так много?.. — Тише, — сказал ей Макалаурэ. — Они всё равно не ответят. Они нам никогда не отвечают. Аванис отстранилась и утёрла слёзы рукавом. — Мои лорды, — произнесла она, — сердце моё сжимается от горя при виде столь страшного зла, сотворённого с нашим возлюбленным королём. Раны его ужасны, и исцелить их я не в силах. Сердце Макалаурэ пропустило удар. Тьелкормо вскочил, сжимая кулаки. — Что ты такое говоришь? — накинулся он на целительницу. — Эти раны ведь не смертельны! Он не умрёт! — О, нет, князь, — не меняя голоса, отозвалась Аванис. — Верно, что он не умрёт сейчас. Взгляни — фэа его горит ярко, так ярко, что обжигает ослабевшее роа своим пламенем. Если на то будет благоволение милой Эсте, ему достанет сил вновь взяться за меч и сражаться. Но раны, нанесённые его душе, исцелить может лишь Намо, а иные раны, нанесённые телу, исцелить нельзя вовсе, ибо подобное не в наших силах. И фэа, помня, каким должен быть её дом, всегда будет искать утраченную кисть, не понимая, почему она не подчиняется, и тень боли всегда будет жить в его сердце. Братья переглянулись. — Хорошо, кисть нельзя вернуть, — быстро сказал Тьелкормо. — Но другие раны заживут? Он очнётся? — Со временем, — проговорила целительница. — Из всех ран запястье менее всего беспокоит меня — эту рану нанесли не по злому умыслу, а из добрых побуждений. Видишь, она чистая и уже хорошо подживает? Эту рану нанёс не враг, нет, рука, её оставившая, была движима великой любовью — действительно великой, потому что мало кому достанет силы духа причинить такую боль тому, кого любишь столь сильно. Макалаурэ понял, что у него будет к Финдекано очень много вопросов, когда тот проснётся. — Иное дело — плечо, которое вывихнуто таким образом, что я не могу представить, как это было сделано, — продолжала Аванис. — Мышцы и связки на нём разорваны, а капсула, что окружает сустав, чудовищно растянута. Предостерегаю, не смотрите слишком пристально, мои лорды: я ощущаю боль, даже поверхностно касаясь его. Эту травму нанесли с беспощадной жестокостью, желая причинить самые мучительные страдания, и замысел удался сполна. Её не исцелить моими чарами, кости можно лишь вправить руками, и боль от такого вправления будет жестокой. Но и тогда я не могу обещать вам успеха — может статься, что кости вовсе не выйдет поставить на место, ведь вправлять их нужно как можно скорее, а они были вывихнуты очень давно. — Насколько давно?.. — севшим голосом спросил Макалаурэ. Аванис подняла на него ясный взгляд, за которым лежала тень боли. — Время теперь считается иначе, — проговорила она. — Но, полагаю, случилось это ещё до восхода луны. Макалаурэ почувствовал вдруг, что колени у него подгибаются, а по спине течёт холодный пот. До восхода луны… — Но ты сможешь это сделать? — дрогнувшим голосом спросил Тьелкормо. — Только не сейчас, когда роа его так слабо, что едва удерживает фэа в объятиях, — отрезала Аванис. — Позволим сперва ему набраться сил в тепле и покое. Она строго посмотрела на обоих братьев, и Макалаурэ вдруг некстати вспомнил, что целительница, несмотря на обманчиво юную внешность, родилась в один Год Древ с отцом. — Будьте рядом, мои лорды, — велела она им с Тьелкормо. — Даже мои чары не могут развеять весь гнёт боли на его сердце, и разум его сейчас блуждает тёмными тропами. Пусть свет ваших фэар освещает ему дорогу, — она окинула комнату таким взглядом, словно ожидала увидеть кого-то ещё, и добавила: — Где сейчас остальные? — Курво и Морьо в горах, ищут рудные месторождения, и вернутся только через пару дней, не раньше, — сообщил Тьелкормо. — Амбаруссар охотятся к югу от лагеря. — Я уже послал за всеми, — добавил Макалаурэ. Аванис одобрительно кивнула и занялась теперь ранами Майтимо. Её мягкий шёпот вновь заставил воздух стать гуще в присутствии творимых чар. Тонкие пальцы втирали целебные снадобья в повреждённую кожу. Омытую травяным отваром культю она забинтовала чистым льняным полотном. — Нужно перевязать плечо, чтобы, неловко шевельнувшись, он не причинил себе новых страданий, — произнесла она нараспев. — Господин мой Канафинвэ, приподними-ка его. Макалаурэ осторожно обнял брата и усадил на постели, бережно поддерживая спину. Целой кожи там осталось очень мало, так что непонятно становилось, куда положить руку — вокруг были только сплошные ссадины и кровоподтёки. Он в очередной раз с ужасом подумал о том, что почти не чувствует веса Майтимо на своих руках. Должно быть, Тьелко подумал о том же самом. — Как он только до сих пор жив, — пробормотал он, отворачиваясь. — На этот вопрос я могу тебе ответить, — живо пояснила Аванис. — Быть может, в плену жизнь в нём поддерживало вражеское колдовство, мыслей о сути которого я страшусь. Но вот после, когда вражьи чары уже не имели над ним власти, кто-то влил в него силы, наполнив ими, словно пустой мех — вином. Скорее всего, подумалось Макалаурэ, этот кто-то спал сейчас в караулке, накрытый плащами дозорных. В то время как вопросов к нему с каждым часом становилось все больше. — Аванис, — позвал он. — Извини, если это слишком много после того, что тебе пришлось увидеть, но не могла бы ты взглянуть потом на ещё одного пациента? Ваниэ посмотрела на него задумчиво. — Это много, — призналась она. — Но я понимаю, о ком ты ведёшь речь, и не оставлю его без помощи. — Нам нужна Харилоттэ, — заявил Тьелкормо позже, когда они остались одни. Майтимо крепко спал, закутанный в шерстяные одеяла и обложенный грелками для тепла. Когда роа так слабо, говорила Аванис, у него не хватит сил согреться самостоятельно. Ещё его нужно было поить, по чуть-чуть вливая в рот воды каждые полчаса. Хотя Майтимо пока не просыпался, он мог глотать, и они осторожно поили его, немного приподнимая голову с подушек. — Думаешь? — спросил Макалаурэ. — Она целитель. — Да, целитель, но не эльдар. — Зато она точно справится, — отрезал Тьелкормо. Макалаурэ подумал и пришёл к мысли, что он, пожалуй, прав. — Она на охоте вместе с Амбаруссар, — произнёс он задумчиво. — Когда, говоришь, они могут вернуться? — Завтра к вечеру, если будут скакать назад по весь опор. Я отправил им навстречу Хуана. — А отряд верховых с подменными лошадьми ты им навстречу не отправил? Повисла пауза. — Не подумал об этом, — признался Тьелкормо. Макалаурэ махнул на него рукой. На рассвете, когда розоватые лучи юного солнца пробрались в восточное окно, чуть слышно скрипнула дверь. Макалаурэ чутко повернулся на звук и увидел на пороге Финдекано. Тот стоял, прислонившись плечом к косяку. Под глазами у него залегли глубокие тени, черты лица приобрели несвойственную им остроту, но взгляд, которым он смотрел на Майтимо, был красноречивее многих слов. Макалаурэ медленно поднялся ему навстречу. Тот шагнул в комнату, и несколько бесконечно долгих мгновений они сверлили друг друга взглядом. Затем Макалаурэ молча заключил кузена в объятия. Тот замер от неожиданности, а потом, словно оттаяв, неловко обнял его в ответ. Как будто не было всего льда Хэлкараксэ, лежавшего до этого момента между родичами. Как будто ничего не изменилось. Как будто они перенеслись во времени и пространстве обратно в Тирион, и Финдекано снова был тем кузеном Финьо, который вместе с ними путешествовал по Аману. Финьо всегда лез в самые опасные места, потому что они ему казались самыми интересным, Майтимо каждый раз шёл за ним, а Макалаурэ кричал им вслед, чтобы не приходили домой, если убьются. Что сказала бы мама, если бы увидела их сейчас, подумалось ему. Она бы, несомненно, сказала многое. За словом в карман она никогда не лезла. — Это прощение? — спросил Тьелкормо, моментально развеяв наваждение. — Считай, что да, — выдохнул Финдекано. — Хотя вы не сделали ничего, чтобы его заслужить. — А что мы должны были сделать? — Не знаю. Что-нибудь. Макалаурэ взял его за плечи и критически осмотрел. По крайней мере, кузен уже не выглядел так, словно Намо с порога развернул его обратно. До состояния “хорошо”, впрочем, всё равно было далеко. — Ты зачем встал? — Чтобы увидеть Нельо, конечно, — Финдекано пожал плечами, как бы говоря, что это явление естественное и не нуждается в объяснениях. Он подошёл к постели, присел рядом и ласково коснулся щеки Майтимо. Тот вздохнул во сне. — Расскажешь, как тебе удалось? — спросил Макалаурэ. Финдекано кивнул. — Тебе так, как было, или так, чтобы песня получилась красивее? Тьелкормо фыркнул. — Приукрасить я и сам могу, — резонно заметил Макалаурэ. — От тебя я хочу услышать правду. Финдекано ещё раз посмотрел на Майтимо, улыбаясь одними глазами. И рассказал. О возвращении охоты загодя известил лай Хуана, который вместе с парой самых резвых борзых мчался впереди. За ними почти без отрыва следовали три всадника, а уже после них на почтительном расстоянии двигалась остальная свора, с которой ехали менее нетерпеливые охотники. Тьелкормо тоже должен был уехать с охотой, но накануне его любимый — на взгляд Макалаурэ, любимый не вполне заслуженно, — конь предательски захромал. Тьелко в своей обычной манере рассердился и заявил в сердцах, что никуда не поедет. А после, верный своему слову, не поехал. Амбаруссар остановили лошадей у самого крыльца. — Вы ещё в окно заедьте, — проворчал Макалаурэ, глядя, как они соскакивают с сёдел. — Кано! — воскликнул Питьо, налетая на него. — Это же не шутка? Для шутки было бы слишком жестоко! — Это правда, — подтвердил он. — Майтимо с нами. Финдекано освободил его. — Как? Макалаурэ не удержался от смешка. — Верхом на Соронтаре. — Что? — близнецы переглянулись и снова уставились на него. — Это что же будет дальше, может, валар нас простят? — Вот это вряд ли. Хуан тем временем поставил лапы на круп третьей лошади и чего-то требовал от всадницы. По крайней мере, так это выглядело со стороны. Наконец она отпихнула в сторону его морду и спрыгнула на землю, перекинув ногу через шею коня. — Не больно-то и хотелось, — бросила она, поднимаясь на крыльцо. — Мы тут и без них неплохо справляемся. Макалаурэ вздохнул. Разделение искусств целителей и воинов как противоположных друг другу произошло, наверное, ещё во времена до Великого Похода. В мирном Амане оно не было так заметно, но снова подняло голову уже в Альквалондэ. Пролитая кровь уменьшает силы целителя, по крайней мере, так говорили. Харилоттэ это не очень заботило. Её мастерство исцеления во многом состояло именно в том, чтобы проливать кровь. В мирные времена она посвятила себя помощи созданиям Йаванны, чьи тела стойкостью эльдар не обладали и методов требовали иных. Казалось, так будет всегда, но беда пришла откуда не ждали, и Харилоттэ, до глубины души возмущённая бездействием валар, в числе прочих ушла под знамёнами Фэанаро. В Альквалондэ она вырезала наконечники тэлерийских стрел и зашивала раны от нолдорских клинков. Всё это тогда было внове, многое приходилось придумывать на ходу. Мало кто знал тогда, как заживают такие раны и заживут ли вообще. “Иные раны исцелить нельзя вовсе”, — вспомнились Макалаурэ слова Аванис. Поёжившись, он пошёл следом за Амбаруссар и целительницей. Подбежавший Хуан ткнулся носом в его ладонь. Поскольку Майтимо пока что не мог ответить на выражение братской любви, весь шквал радости близнецов обрушился на Финдекано. Тот отбиться от их благодарности то ли не сумел, то ли не стремился. Он только с изумлением переводил взгляд с одного на другого, прежде чем наконец спросил: — Вас двое? Амбаруссар переглянулись. — Да вроде как всегда было двое, — осторожно заметил Питьо. — Не трое же, — добавил Тельво. Финдекано махнул рукой. — Ладно, это не важно. Просто слухи… Тельво поджал губы. — Слухи, будто отец кого-то из нас вместе с кораблями сжёг? — резко поинтересовался он. Вот только не хватало сейчас вспомнить про корабли и начать взаимный подсчёт обид, понял Макалаурэ, и решительно вмешался. — Я отправил гонца к Нолофинвэ, — заявил он, обращаясь к Финдекано. — Он там, должно быть, тебя уже мысленно похоронил. Тот благодарно кивнул. Майтимо всё ещё спал, опутанный плотным пологом целительских чар. Иногда по его лицу пробегала тень, словно боль скользила на поверхности сна, не нарушая его. Иногда он тревожился и даже тихо стонал, и тогда Финдекано или кто-то из братьев прикасался к нему и успокаивал. Харилоттэ отодвинула Тьелкормо от постели, присела на её край и по обычаю целителей положила руку на лоб Майтимо. На мгновение её глаза необычного для нолдор зелёного цвета словно остекленели. — Да уж, государь мой Нельо, — пробормотала она наконец. — Нелегко тебе пришлось. — Ты можешь ему помочь? — резко спросил Тьелкормо. — Аванис говорит, что некоторые раны нельзя исцелить. — Она права, — отозвалась Харилоттэ. — Кисть обратно не вырастет. Всё остальное попробуем исправить. Она бросила на Макалаурэ выразительный взгляд и перекинула длинную, до середины бедра, чёрную косу через плечо. Во времена своего обучения она в силу неизвестных причин принесла обет не обрезать волос, пока служит Эсте. И не обрезала по сей день, как и не переставала служить. Правда, когда коса дорастала до неудобной длины, Харилоттэ просто брала зажжённую лучинку, решая вопрос со своей обычной изобретательностью. Но слову своему оставалась верна, ведь про это в обете ничего не говорилось. — Вас здесь слишком много, мои лорды, — заявила целительница, закатывая рукава. — Пусть останется кто-нибудь один, в крайнем случае двое. — Я останусь, — немедленно подал голос Финдекано. — Я тоже, — добавил Макалаурэ. Амбаруссар повернулись с ней с искренним возмущением. — Ты не можешь нас выгнать! Харилоттэ пожала плечами. — Конечно, не могу. Вас Кано выгонит. Макалаурэ вздохнул и посмотрел на Тьелкормо. Тот ответил тяжёлым взглядом, но подчинился, взяв близнецов за плечи. — Вам обоим нужно переодеться и привести в порядок себя и свой выезд. Или я лично приму меры, чтобы с вами ни одна собака больше не пошла, будете охотиться с котами. — Напугал, — фыркнул Питьо. — Даже на брата посмотреть после стольких лет разлуки не даёшь, — вторил ему Тельво. — Насмотритесь ещё, — буркнул Тьелкормо, выпроваживая обоих из комнаты. Хуан, поколебавшись мгновение, вышел следом. — Вот, теперь тут свободнее, — заключила Харилоттэ, оглядываясь по сторонам. — Вода есть ещё? Дайте хоть руки сполоснуть. Макалаурэ молча смотрел, как она смывает с лица и рук дорожную пыль. Харилоттэ росла вместе с Амбаруссар, вместе с ними нарушала покой мирного Тириона и с ними же залезала на все деревья в округе, откуда потом боялась спускаться, и ему или Майтимо приходилось лезть за ней. Было время, когда отец надеялся, что кто-нибудь из младших проникнется к ней чувствами более глубокими, чем желание совместно расколотить себе головы. Но его надеждам не суждено было сбыться, и ко времени, когда близнецы доросли до таких материй, Харилоттэ со своим выбором уже определилась. Выбор шокировал всех. — Приятного будет мало, — продолжала целительница, решительно освобождая Майтимо из объятий тяжёлых одеял. — Но иного пути нет. Кстати, волосы придётся обрезать, мы это не расчешем. Макалаурэ покосился на Финдекано. — На меня не смотри, — немедленно среагировал тот. — Я уже достаточно отрезал. — А что? У тебя, кажется, хорошо получается, — усмехнулась Харилоттэ. — Ладно, раз ни у кого не хватает духу, дайте ножницы. В конце концов, это моё ремесло — резать. Ещё мгновение Финдекано колебался, а потом решительно покачал головой. — Ну уж нет. Я сам. Обрезал он в конечном итоге до середины лопаток, отчего шансы промыть и расчесать оставшееся, конечно, возросли, хотя Макалаурэ всё ещё не поручился бы за успех. Майтимо не реагировал, когда Харилоттэ снимала повязку. Аванис просто прибинтовала правую руку к груди, чтобы он не повредил плечо сильнее, неловко повернувшись во сне. Теперь настало время более решительных мер. — Попробуем вправить аккуратно, — заявила Харилоттэ, убирая с кровати подушки и одеяла. — А если не выйдет? — осторожно спросил Макалаурэ. Распростёртый на простынях Майтимо казался ему пугающе беззащитным. При мысли о том, что они сейчас будут делать с ним собственными руками, сжималось сердце. — Тогда нам понадобится немного грубой силы, — пояснила целительница. — И очень много выдержки. Уже стемнело, когда Макалаурэ вслед за целительницей вышел на свежий воздух, подставляя мокрое от пота лицо слабому ночному ветерку. Он чувствовал себя так, будто это в его теле только что растягивали одеревеневшие мышцы и выкручивали суставы. Он наконец понял, что имела в виду Аванис со своим предупреждением “не смотреть слишком пристально”. Утешало по крайней мере, что их старания не были бесплодны. Они оставили Майтимо на попечение Финдекано, который наотрез отказался от него отходить, хотя ему тоже, по словам целительницы, не помешало бы проветриться. Он обещал сделать это позже. Харилоттэ лишь понимающе кивнула и, прихватив Макалаурэ под локоть, решительно вытащила его из комнаты. Он сел на крыльцо, уперев локти в колени, и некоторое время бездумно смотрел перед собой. — Кано, — вывел его из прострации голос целительницы, — у тебя, случаем, не осталось вина в нолдоранских запасах, а? Макалаурэ поднял на неё взгляд. — Какое вино в этих землях? — и, подумав, добавил: — Ягодная настойка есть. — Годится. Нам всем после сегодняшнего не помешает, в особенности тебе. Он хмыкнул. — Погоди. Вернутся Курво и Морьо, устроим праздник… Если устроим без них, боюсь, нас не простят. — Гостей с того берега позовём, — добавила Харилоттэ. — Раз уж они начали оттаивать после Льдов. Макалаурэ поморщился. — Это будет больно. — Исцеление зачастую невозможно без боли, как мы с тобой только что могли наблюдать. Исцеление вражды тоже. Финдекано нам ясно это показал. — Опять ты режешь по живому. — Такое уж у меня ремесло, — развела руками целительница. — Эту боль не отведёшь чарами, но ягодная настойка всё ещё может сделать её терпимее. Трудно было спорить с этим утверждением. Макалаурэ уже готов был сдаться, когда заметил проблеск золота, и высокий чистый голос зазвенел в ночном воздухе: — Лоттэ? Лоттэ, свет мой, поистине мне следовало догадаться сразу, где искать тебя в такой час! Он устало наблюдал, как Харилоттэ спрыгивает с крыльца и обнимает Аванис, кажется, даже немного оторвав её от земли. Золотоволосой ваниэ она была выше почти на голову. Аванис счастливо смеялась, и от этого смеха на сердце становилось легче. Они сами выбрали свою судьбу. Аванис говорила, что, если уж ей не суждено завести детей, то она всю любовь без остатка отдаст своим пациентам. Харилоттэ иногда бросала в сердцах, что щенки у борзых рождаются каждый год, так что ей всегда будет, о ком позаботиться. Порой Макалаурэ задумывался, какие дела творились в Лориэне, что породили настолько странный союз, но всякий раз приходил к мысли, что всё равно не сможет понять. А здесь, в Эндоре, всё равно некому было их осудить.