Пыяла

В голове постоянно одна навязчивая мелодия играет. Как зажеванная лента кассеты, день за днем, день за днем. Зима, февраль, и под пальто проникает промозглый холод, Андрей делает вид, что ему не холодно, ему не холодно, и уши не продувает, потому что шапка не меховая, да и не шапка вовсе — дурацкая, с козырьком. А он, может, и не хотел бы всего этого. Нет, не так. Он бы начал свой рассказ: «И были два мира…» Были два мира. Так, кажется, у Гессе начиналось. Андрей это знал, потому что он из того мира, где мальчишки и девчонки учатся на благо Родины, ходят на сольфеджио и знают английский. Он из того мира, где мама разбирается с классным руководителем из-за двойки по математике, а не из-за массовой драки прямо во дворе школы, не из-за прогулянных уроков на собрании с пацанами. Но в этот мир просачивался мир другой. Неизбежно и бесповоротно, он проникал в этот, кажущийся безопасным. Спрятать часы в карман, не смотреть в глаза, не смотреть в глаза тому миру. А у него — самая настоящая волчья пасть и глаза горят от злости и предвкушения. И тогда Андрей сбрил свои беленькие волосы и стал другим. — Сбрить волосы недостаточно, — говорит Марат. Или это говорит другой мир? Смотрит в его глаза в обрамлении белёсых ресниц, хлопающих еще наивно, так по-доброму. — Надо из тебя нежность эту выбить. Нежность выбивается бесчисленными льдинками, попавшими в эти голубые щенячьи глаза. Андрей — это Кай, оставшийся в снежном королевстве. «Кай, ты заметил, как стало любо тебе рвать десны в кровь, уплетая за обе щеки лёд на ужин, завтрак и обед?» Андрей уже не ждет весны, и черемуха не зацветет пышным цветом. Наступает бесконечная ядерная зима, невидимую бомбу сбросила Америка, и мир вмиг стал серым и опасным. Марат смеется, но надрывно и нервно, хочется, чтобы он посмеялся как ребенок. Андрей уже не помнил, когда смеялся в последний раз. У Андрея злость и перед глазами — пробитая голова Ералаша, в ней зияющая дыра, над телом его танцевали свои страшные танцы черти, это ему сон такой приснился в больнице. Он поднимается на третий этаж и бьет покуда ярость застилает глаза и бил бы до смерти, чтобы, прислушавшись, не услышать дыхание черта. Черти должны оставаться в аду. В голове играет навязчивая мелодия. Иногда просыпается кто-то внутри, говорит его детским голосом: «Неправильно все это… Неправильно. Круговорот жестокости получается?», и смотрит на него детскими щенячьими глазами, умоляющими остановиться. Но Андрей уже в другом мире. В нем пахнет кислым мужским потом и сигаретами, в нем никак не зацветет декабрист, в нем мама плачет каждый день и сжигает свою длинную косу, поднося к газовой конфорке. Через пробитую голову Ералаша света не видно, там только чертова тьма и невесть какое будущее, в котором нет музыки, есть только стоны боли пацанов, которым пробили головы. — А я бенгальские огни спиздил, — хвастается Марат, выуживая из кармана своей огромной куртки металлические палочки. — Так ведь Новый год уже прошел, — улыбается Андрей. — Ну и что? Мне нравится, как они горят. — Как? — Как недолгое счастье. И правда. Они поджигают бенгальские палочки, чиркнув по коробку спичек и делятся огнем друг с другом. И вот — среди бесконечной тьмы забытых улиц появляется свет. Недолгий, он искрится в глазах Марата, и Андрей наблюдает, но за бенгальским огнем в его глазах. Марат улыбается по-детски, и на миг Андрею кажется, что им по девять, и каждый день — праздник, и каждый день — безопасен, совсем нестрашен. — А теперь запомни: ты теперь пацан, ты теперь с улицы, а кругом — враги. Андрей знает, что и до сих это была сущая правда: когда надо быстрее до автобуса добежать и в глаза не смотреть, потому что враг только и ждет твоего страха, твоих испуганных глаз. Но есть же что-то помимо этого? Есть же? Есть же классическая музыка, смех сестренки и улыбка мамы, книжки и бенгальские огни, а еще есть любовь. Правда? Марат теперь не появляется дома, потому что тот, правильный мир, он отверг. В доме Андрея, маленьком, бедном он находит и большую любовь, и бесконечный смех, и — наконец-то — понимание. Ложатся ночью порознь, укрываются одеялами по-отдельности, но не спится. Андрей с пола протягивает руку, и Марат ее нащупывает в темноте. Она теплая, он трогает ее — тоже костяшки сбиты, а на ладонях мозоли от настойчивого желания стать больше и сильнее. Но все же Марат ощущает себя в безопасности. Андрей тоже. Хочется лечь к нему на пол. Трогает подушечкой большого пальца сбитые костяшки, держит его руку в своей — хочет излечить, помня, что сам утянул однажды его в другой мир. В голове играет у Марата одна настойчивая мелодия. Он не помнит, где ее услышал. Но она играет каждый раз, когда сердце зверски-предательски стучит, и кажется, что все это неправда. Отец пытается увезти его в другой мир на своей машине; но поздно, все это стало его частью, стало его смыслом, стало его жизнью. Марат сбегает, но оказывается совсем один. Ночью особенно зябко. Бегает по городу в поисках пацанов, видит на снегу кровавые плевки, звериный страх сковывает горло. Город пуст, он один, вечная зима — это Марат в снежном царстве пытается найти Андрея, которому льдинки вбил в глазницы. Город покрывается туманом, город пытается забрать у него Андрея. Город тоже опасен и коварен, и кругом — враги. И вот — нашел. Сердце заходится, ему кажется, что все совсем не так, как с девчонкой, и сердце стучит по-другому, и голову сносит на отшиб, а в висках стучит адреналин. Целует в разбитую губу, чувствует железный привкус крови. Андрей отвечает, его губы трескаются, и поцелуй теперь тоже, как и все вокруг, с привкусом крови. Кровь теперь повсюду — на белоснежном снегу, на мокром асфальте, на его пухлых девчачьих губах. Прижимает к себе почему-то нежно — пацаны так не нежничают, и нежность, казалось, выбита уже давно с ударами и плевками — и оставляет руки на талии Андрея надолго, насколько возможно. Не бывает так, не бывает. Нельзя так, но хочется. От Андрея пахнет больницей, в сгибе шеи — его маленьким безопасным домом, от волос — душистым мылом. Может быть, тот мир, от которого Марат так отчаянно убегает, не так уж и плох? Может быть, есть там что-то прекрасное. Любовь, например. В голове у них играет настойчивая мелодия. Они никогда ее не слышали по радио. Но сердце выстукивает настойчиво: «пыяла, пыяла, пыяла».