Преданность и Честь

— Тебе не стоит так рисковать. Аяка сумела найти людей, готовых осуществить план обхода Указа Сакоку, и, хоть мы и не можем быть уверены в их преданности, это самый рациональный выход.       Тома замер, покрепче обхватив метлу. В каком это смысле «план обхода Указа Сакоку»? — Господин Камисато, — чрезмерно официально для приватного разговора начал он, — Что Вы имеете в виду? — Не делай вид, что не понимаешь. Я не обязан разжёвывать тебе такое, тем более, — он понизил голос, — здесь и у стен есть уши.       Управляющий задержал дыхание. Так, значит, всё так, как он и подумал. Это щедрое предложение, ставящее под сомнение всё, во что он верил и чем жил. Как вообще такое возможно? Его пальцы в напряжении побелели, сердце на мгновение сжалось, а затем бешено зашлось в яростной обиде. Ну уж нет, он не позволит так с собой обращаться. — Вы хотите выступить против Сегуната и спасти свой народ? Тогда должны понимать, что мелкой помощью иммигрировать маленьким группам ничего не добьётесь. Это неэффективно, подобную деятельность быстро пресекут, если не обрубят на корню, но в итоге это подставит комиссию Ясиро под сильный удар.       Аято шумно выдохнул. Тома с вызовом посмотрел в его глаза. Ну, конечно, блондин всё понимал, а этим нелепым представлением желал лишь позлить и заставить сказать всё напрямую. — Тома, я не собираюсь заниматься подобной благотворительностью. Я всего лишь пытаюсь тебе помочь. — Не нужны мне Ваши подачки! — прикрикнул он, но тут же умолк и поджал губы, пожалев о своей наглости.       Однако поздно было брать слова назад, разговор был безвозвратно переведён в неформальный. — Да почему ты упрямишься? — Господин Камисато поднялся со стула. — Твой Глаз Бога заберут и не посмотрят, что ты приближённый Главы Ясиро! А ты прекрасно осведомлён, что бывает с теми, кто лишился благословения Архонта.       На лице управляющего выступили багровые пятна. — Да уж, вот какого Вы обо мне мнения, — он наконец приставил метлу к стене, сделал шаг к собеседнику и выпалил на одном дыхании. — Мне-то, дураку, казалось, что за эти долгие годы и тяжёлые испытания я доказал свою абсолютную преданность. Я не ушёл, когда комиссия была на грани уничтожения, не ушёл после смерти Главы, не ушёл после того, как Вы мне это предложили много лет назад. И что я получаю в ответ? Сомнения в моей непоколебимой верности?       Аято ошарашенно отступил, уперевшись в стол позади него, в то время, как управляющий наоборот сделал ещё один шаг вперёд и оглушительно завершил свою пылкую речь: — Да разве я заслуживаю такого неуважения?!       С большим усилием Камисато заставил себя не разрывать зрительного контакта, продолжил потерянно смотреть в горящие гневом глаза напротив.       Никогда до этого дня Тома не позволял себе и десятую долю напора, с каким сейчас бесстыдно давил на своего Господина. — Не в преданности ведь дело, — глухо начал он. — Я ни секунды не сомневался, что ты так ответишь, но сейчас речь идёт о твоей жизни. Я надеюсь, ты одумаешься и позволишь нам с Аякой помочь тебе переправиться на Родину, в Мондштат. Иначе Сёгун доберётся и до нашего клана, в её глазах ты представляешь угрозу. Она заберёт Глаз Бога, погубит тебя. И главное, Тома, я уже ничем не смогу помочь! — И не надо. В любой момент я готов, ни секунды не размышляя, отдать сердце за своих Господ, за возможность оставаться рядом с Ясиро, рядом с Вами до самого конца.

***

      Все дела на сегодня были окончены, когда солнце ещё не село за горизонт. До сна оставалось ещё несколько часов, и Тома по обычаю сел за вязание. Последнюю неделю он мастерил тёплый свитер на скорую зиму.       Идея узора была очень замысловатой, так что это была третья попытка. Предыдущие выходили вообще-то довольно неплохо, но, как казалось управляющему, недостаточно аккуратно. Где-то нитки распустились, где-то узелки торчали.       Далеко в коридоре послышался топот женских каблучков, чьи-то торопливые шажочки. По поместью часто разгуливали служащие, туда-сюда бегали горничные. Но эту походку за многие годы Тома выучил наизусть и точно знал, что к нему в покои направляется Госпожа Камисато. И она зла.       Деревянная дверь распахнулась, с грохотом ударяясь о стену. На пороге и правда стояла Сирасаги Химэгими. Её изящное личико исказили нахмуренные брови и до скрипа сжатые зубы.       Нетрудно догадаться, почему она явилась сюда в таком дурном настроении.       Молодая Принцесса молча подошла к стулу, на котором сидел её подчинённый, сверху вниз взглянула в его растерянные глаза. А затем впервые в жизни замахнулась на управляющего своей нежной ладонью. Её рука с устрашающим свистом пролетела около трёх сяку и остановилась всего в паре бу от щеки слуги.       Она закусила губу. Хотелось ударить, хотя бы в половину или в четверть силы. Но тело не слушалось. Для юной леди не представлялось возможным даже подумать о том, как она бьёт своего верного товарища.       Слуга умиротворённо сидел с прикрытыми веками, покорно ожидая пощёчину. Его спокойный вид застал Госпожу врасплох. К её горлу подступил ком. — Почему отказался от моего плана? — настолько строго, насколько смогла, спросила она. — Я не посмею бросить Вас, чтобы ни происходило в Инадзуме, — уверенно ответил блондин.       Тома мог злиться на Аято, мог обижаться на его сомнения. Но всё было иначе, когда речь шла о Сирасаги Химэгими. На её отчаянные попытки спасти стоит смотреть разве что с жалостью. Она всегда отличалась от своего старшего брата.       Управляющий был в приятельских отношениях с обоими Камисато, однако Глава комиссии Ясиро в силу своего статуса и полного осознания титанической ответственности, которая на нём лежит, никогда не смел не соблюдать субординацию. Во время семейных ужинов, во время приватных разговоров, во время бессонных ночей, проведённых вдвоём за работой, он ни на мгновение не забывал о пропасти социальных положений с одним из самых близких для него людей. Он считал Тому семьёй, но не позволял себе больше, чем следовало.       Немного инфантильная Аяка же наоборот зачастую вела себя слишком открыто и неформально с дорогим другом даже на людях. По поместью злыми языками давно распространялись грязные слухи о связи Госпожи и подчинённого. Но юная леди старалась не обращать на подобные мелочи внимания, ведь, пока сплетни ходят только на их территории, не приобретая опасного масштаба, можно парочку раз сделать выговор работникам с кучей свободного времени, которое они тратят на обсуждение личной жизни Госпожи, и продолжать вести себя искренне.       В общении с Аято Тома чувствовал, что он на порядок ниже Главы комиссии. Его это совсем не смущало, он с уважением и некоторым трепетом склонял голову перед своим Господином. Но принимать заботу от такого человека оказалось труднее, чем от добродушной Аяки, делавшей всё, чтобы управляющий ощущал себя наравне с ней. — Тома, немедленно прекрати! — Камисато схватила его за плечи. — Если ты не уплывёшь в Мондштат сегодня же, потом может быть слишком поздно!       Сказать, что он не против вскрыть свою грудную клетку и вручить сердце любому из Господ, означало окончательно выбить у девушки землю из под ног и довести дражайшую подругу до слёз. Юноша предпочёл отшутиться: — Кто будет гладить Ваше кимоно или играть с Вами в шахматы, если я уплыву? — Мне не до смеха! — она затрясла плечи управляющего, пытаясь привести его в чувство. — Хватит паясничать. Если ты сам не согласишься на мой план, я буду вынуждена тебе приказать. — В память о Ваших погибших родителях я осмелюсь отказаться от исполнения Вашего приказа, — помедлив, он добавил. — Тем более, Господин Камисато позволил мне остаться, а его слово имеет больший вес. — Ах! Вот, как ты заговорил! — девушка резко отдёрнула руки. — Вспомнил про иерархию! А на чувства подруги плевать?       Тома со вздохом поднялся со стула. Теперь уже ему пришлось смотреть на Аяку сверху вниз. — Ну, что вы, — он взял изящные ладошки девушки, накрыв их своими загрубевшими. — Мне, несомненно, важны Ваши чувства. Но я очень надеюсь на Ваше понимание.       Она начала чаще моргать, смотря в зелёные глаза напротив. Он продолжил: — Я просто не могу Вас покинуть. Я поклялся защищать комиссию Ясиро, клан Камисато до своего последнего вздоха. И если звёзды решили, что мне суждено сгинуть от рук Сёгун, которой подчиняется трикомиссия, то я сочту это за честь.       Губы Аяки задрожали. Она упала головой на грудь юноши, чтобы скрыть слёзы.