Ближе, чем может быть

      Около четырёх часов утра вдоль старой платформы остановился пассажирский поезд. Проводник приглашающе раскрыл железную дверь. Смотрит на единственного находившегося тут человека, поглядывая на наручные часы. Мужчина, стоящий на перроне, прячет замёрзшие руки в тёмно-синий хантен. Тяжело выдыхает горячий пар, задумавшись о чём-то, прикрывая серые глаза. Совсем не торопясь зайти внутрь. Ночная гроза, кажется, не думает прекращаться. Здесь на платформе пахнет сыростью асфальта и плесенью. Уличный воздух отдаёт легким морозом. Ощущается одиночество этого места.       — Вы собираетесь заходить? — пожилой проводник нетерпеливо стучит пальцем по поручню. Мужчина с серебристыми волосами поднимается по ступенькам, и совсем не жалеет, когда за ним закрывается железная дверь.       

______

      На ум приходят обитатели этих мест. А именно те, которые едва мелькнут в окне быстрого поезда, растворяясь в гуще опавшей жёлто-красной листвы. Гниющей и чернеющей на земле, покрывшейся тонким слоем белого снега. Пейзажи за окном сменялись один на другой сто́ило только моргнуть. Будто кто-то вставляет карточку, с картинкой на ней, в диапроектор. Да таких красивых, что хочется стоять и смотреть, вникать, точно сливаться в светлеющее, однако ещё тёмное, небесное марево с пейзажами снаружи. Иногда попадается и речка, озеро. Станции бывают, только быстро исчезают, растворяясь вновь в деревьях. Ночная гроза всё утихает, растворяясь в тихом осеннем дожде.       Редко появляются силуэты смазанные и тёмные, прибывающие на лесных тропах, проложенных параллельно стальным рельсам. Поезд проносится мимо них. Пассажиры смотрят в окна, не обращая внимания на пестреющие тени. «Кто они?»; «Откуда?»; «Зачем они здесь?», — вопросы, не требующие ответа, потому что их всё равно не спросят и, разумеется, на них не ответят. А силуэты смотрят досадливо в ответ, завидуя чужому нахождению в тепле. Готовые с радостью завязать разговор за чашкой горячего чая.       Лес отливает тёмно-голубым при пасмурном небе. Прохладный ветер колышет кроны деревьев. Они качаются, шевелят ветками. Их жёлто-красные листья перебираются на порывах ветра, словно клавиши пианино, прогибающиеся под длинными, ловкими пальцами пианиста. Играющего грустную симфонию и падающего на миг в забвение собственных грёз.        Поезд. Стук колёс по стальным рельсам. Ритмичное качание из стороны в сторону. Тело поддаётся им в такт. Шум и разговоры в соседних купе. Приглушённый тонкими стенами голос проводника, рекомендующего свою какую-то услугу. Передним фоном покачивается одинокая белая лилия среди веточек кремовой акации в абстрактной вазе. Из белого бетона с гранями, с позолоченными подтёками и брызгами. Стоящей напротив окна, прикрытого по бокам белыми лоскутами, поверх них голубыми занавесками. Лепестки и листья цветов подрагивают от характерного дрожания вагона. В купе до сих пор темно, однако совсем не мешает разглядеть лицо молчаливого попутчика. Огай берёт двумя пальцами лилию, стучит стеблем по краю вазы, стряхивая воду. Вертит в руках и вдыхает чудесный аромат.       — Белая лилия символизирует невинность, олицетворяет чистоту и непорочность, — говорит мужчина, откидываясь на спинку голубого кресла. Закидывает ногу на ногу. Держит перед собой растение, мысленно называя его строение и функции. Юкичи поднимает на него глаза, оторвавшись от пейзажей за окном. — А вот, когда я был в Германии мне рассказали поверье, согласно которому этот цветок вырастает на могилах самоубийц и людей, погибших насильственной смертью. Вот интересно, насколько большой букет белых лилий можно собрать со всех могил убитых нами людей? — тянет Мори, ухмыляясь. Второй рукой подцепляя бокал с сухим вином, смакуя его.       Мужчина одет в чёрный, идеально выглаженный костюм: с брюками и жилеткой. Приталенная белая рубашка с повязанном на воротнике фиолетовым галстуком. На ногах лакированные туфли на небольшом каблуке. Руки сокрыты под плотной тканью белых перчаток. Его бледная кожа, будто светится под плёнкой темноты. Словно белый фарфор. Волосы точно смоль. А глаза несут в себе лишь смерть. Отвратно жестокую и мучительную. Этот человек сравним с дьяволом, сравним с Богом.       — Достаточно большой, чтобы задуматься о собственной жестокости, Мори-сенсей, — отвечает Фукудзава, отпевая зелёный чай нежно-изумрудного цвета из тяван. Глаза его холодные и отторгающие своей строгостью. Эти черты пугают многих, но и вызывают непоколебимое уважение, доверие. — Почему Вы решили устроить встречу именно здесь? — спрашивает мужчина в традиционных одеждах, ставит тяван на поднос и прячет руки в хаори, прикрывая глаза. Его юката нежно-оливкового цвета. Хаории имеет чёрную ткань с золотистой на краях. Волосы серебристые.       Купе пропахло чаем сентя, причём изысканно и с нотками ореха. Имеется и слабоватый запах вина и дорогого парфюма бывшего Доктора. Помещение исполнено в голубых и белых оттенках. Голубой с узором диван, стоящий напротив такого же кресла. Разделённых столиком покрытого голубой скатертью с кружевами на концах. Поверх наискось лежит белая ткань, на ней же стоит поднос с болотными узорами, а на нём чёрный тецубин.       — Захотелось вспомнить былые времена, когда мы странствовали на поезде. Хотя тогда мы не были в таких роскошных условиях, но есть приятное ощущение воспоминаний прошлого, — Огай бросает лилию обратно в вазу. В своём манерном жесте опирается на сложенные руки подбородком. С интересом смотрит как Юкичи делает новый глоток чая. Чуть наклоняет голову, смоляная прядь падает на бледное лицо. Какой-то юношеский задор очерчивается в его издевательской довольной усмешке. — Вы так спокойно пьёте заказанный мною чай, Фукудзава-доно… Не боитесь, что я мог подмешать туда яд?       Он говорит так убедительно, аж хочется беспросветно поверить. Дёрнуться и выплюнуть чай, осевший на языке горьким миндалём, с металлическим, вяжущимся привкусом. Но трезво рассуждая — это лишь предрассудки и безупречная способность Мори психологически давить, заставлять думать, что он и впрямь подмешал в напиток цианид.       — Нет.       — А следовало бы.       Они смотрят друг на друга. Ближе, чем может быть. Опасностью и холодом веет. Юкичи возвращает взгляд на лес. Если бы его и решились бы умертвить, то бывший Доктор сделал это уже давно. Конечно, мужчина, занимающий пост главы Портовой Мафии, любит игру в кошки-мышки, любит нагонять страх, психологически выжигать душу, делая неверных безвольными куклами. А верные сами идут к нему, отдавая в его цепкие пальцы свои жизни. Фукудзава приоткрывает рот, готовый что-то сказать. Мори щурится, ожидая продолжения диалога.       — Вы не убьёте меня, пока я Вам интересен, Мори-сенсей, — он прерывается, чтобы допить остатки. Едва заметно морщится и продолжает: — Я скорее покину этот свет от отвратительного вкуса, передержанного сентя, чем Вы вынете скальпель из рукава, — поставил опустошённый тяван на поднос. Мужчина более не прикоснётся к нему. Уж слишком противен вкус.       Снаружи заметно посветлело, стали пропадать звёзды и полумесяц заглянул за горизонт. Купе погрузилось в привычную для них тишину. Голубые с белыми лоскутами занавески колышутся в такт, прикрывая светлеющее небо. Огай приподнял уголок губ, глаза цвета крови сверкнули появившемся азартом. Юкичи нахмурился. Одурманило ли Мори вино? Вполне может быть. Недоумевая мужчина выгнул бровь, почувствовав, как чужая туфля касается его колена. «Что Вы собираетесь делать?», — взглядом спросил мужчина с сероватыми волосами, глядя с осуждением на бесстыжего человека, напротив. Тот в свою очередь ничуть не смутившись, продолжил плавно и с задержкой приближаться к паху, либо по линии, известной ему одному. Ни на секунду, не прервав зрительный контакт. Как же забавит это едва видимое смущение его собеседника, которое тот пытается отчаянно скрыть. Как смотрит не отрываясь, испытывая противоречивое с его принципами пылкое изволение. Огай демонстративно заправляет прядь волос за ухо, приоткрывает рот, с фривольностью прищуривает фиолетово-гранатные глаза, словно говоря, что Директор целиком и полностью охвачен властью его манерности. Удовлетворённо наблюдая как Фукудзава тяжело сглатывает и отводит на миг пылкий и вновь вернувшейся строгий взгляд. Первый ход к достижению желаемого: определённо подлый и несомненно прямой, раскрывающий все свои карты противнику. Всё же это не мешает интуиции приятно волновать предчувствием о победе. Огай представляет игру в шахматы, где чуть ли не с самого начала известен итог. А первый ход идёт в его пользу, пока.       Юкичи же не собирается идти на уступки этому человеку. Человеку, схожему с дьяволом, равному с Богом. Мори Огай столь же беспощаден, сколь и благосклонен. Дай ему волю, он вырежет всех, кто хоть как-то способен повредить городу. Вытащит из могилы и воскресит тех, кто будет ему полезен. И Огай сделает всё ради процветания Йокогамы. Чего бы того не стоило. Мужчина дождался, когда чужой носок туфли поведёт вниз — своего рода игра его оппонента, действующего не из похоти или удовлетворения собственных человеческих потребностей, а только для того, чтобы разозлить. Да и только из собственного любопытства: сорвётся ли его старый друг или продолжит строить из себя непоколебимую статую. Фукудзава резко наступил на ногу, вызвав неожиданный вздох и шипение.       — Я собираюсь делать то, что интересно мне и с тем, кто меня интересует, — говорит Огай, одёрнув ногу к себе. На миг его лицо теряет хладнокровие, исказившись раздражением и презрительной ухмылкой. — Не Вы ли так высказались, Фукудзава-доно?       Поезд остановился на какой-то станции. Виднеется толпа, одетая уж слишком легко для такой погоды. По окну стекают капли осеннего дождя. Рисующих соответствующие тени на стенах купе. В соседнее входит та самая компания молодых людей с грохотом их багажа. Сквозь тонкие стены слышатся живые, разгорячённые разговоры. Смех и звон бутылок. Это какие-то отпрыски богатых родителей. Всё же это вагон-люкс. Только зачем они выбрали данный вид транспорта, ведь могли вызвать машину или частный вертолёт?       — Верно, однако то, что Вы собираетесь делать — аморально. По крайней мере в общественном месте, когда за стенами слышится любой вздох, — Юкичи морщится и качает головой на выкрики из соседнего купе. Ни стыда, ни совести! Ради приличия, хоть-бы на полтона снизили свои выкрики.       — А каком это аморальном действии Вы имеете ввиду? Что Вы себе надумали, Фукудзава-доно? — Огай игриво улыбается.       Юкичи опешил. Сводит брови к переносице: он ведь верно понял желание мафиози. Или это была игра? Пристрастие, к которому прикипел его старый друг ещё в прошлом, когда тот был доктором, он телохранителем. Доводить до белого каления своими не двусмысленными, не четырёх, а доходящими до десяти разным вариациями одного слова.       Поезд тронулся. Огай фыркает. Из-за весёлых попутчиков ему приходится немного повысить тон. Из привычного тихого, тягучего на более грубый и быстрый.       — И когда подобное было аморальным? Особенно в нашем случае. По сравнению с любым преступлением, совершенным нами тогда, даже самая неблагопристойная оргия с расчленением, будет казаться божьим даром. А простая близость и подавно, — говорит черноволосый мужчина. Ему досадно, что его собеседник уходит от данной темы, будто того волнует чужое мнение.       Ненависть переросла в личный интерес. Интерес в желание. И чего же, собственно, томить? Как же Доктора раздражает такое в людях: нерешительность и сомнение. Это совсем не подходит личности Серебряного Волка. Хотя видеть сгущающую краску на грубых скулах вполне возбуждает интерес в распылении их ещё сильнее. Ловить отводимый смущённо взгляд. А вот отказ тревожит самолюбие мужчины. Их отношения изначально вели к такому исходу — близости, почти не связанной интимом, скорее духовностью. Ему немного и отдалённо жаждется испробовать весь спектр утех с Серебряным Волком. Из интереса, не более. Конечно, близость бы совсем не походила на что-то нормальное. Скорее схожей на сражение за власть и противоположное тому: единственную возможность почувствовать себя обычным человеком. Да и, наверное, ничего бы не было. Они находятся по разные стороны, скрепленные недолгим перемирием. В их положении нельзя проявлять слабость или присущую для всех, но не для них — человечность. Они враги. Любое проявление себя как человека — это тоже самое, что и выйти беззащитным под град пуль.       — Что подумают люди, если услышат здесь характерные для близости звуки? — «пусть это и обычное дело в таких местах», — оставляет при себе, не допуская этой фразой новые идеи для насмешек. Хмурится и строго говорит Юкичи, чувствуя, как шершавая ткань перчатки очерчивает его костяшки, пальцы и выпирающие вены на руке. Убирать ни свою, ни чужую не собирается. Интересно как далеко зайдёт босс Протовой Мафии. И как быстро увильнёт, оставив всё это своим способом развлечь скуку.        — Не припомню, чтобы Директор детективного агентства, шёл по велению толпы, а не по собственным принципам, — «и желанием»: остаётся не озвученным. Мори массажирует грубую ладонь, проходя по всем шрамам и сухим мозолям. Фиолетовый аконит смешивается с киноварью в его хладных глазах, сливаясь в вечернее зарево. Оторваться от них невозможно, да и не хочется. Бледное, утончённое лицо с выделяющимися скулами, которое с годами только краше. Даже усталость, осевшая тенью — отнюдь не портит его совершенства. Серебряный Волк чувствует себя мальчишкой, увидавшем красивых девиц. В подсознании он чувствует, как под его руками хрустят чужие запястья, царапают обивку голубого дивана. Жалобно стонут, рвано дышат, мечутся. В воображении его собеседник слабый и покорный, растерявший всю спесь. А наяву, сводящий с ума лишь взглядом и подчиняющий, будто уличного пса. Жар окатил его тело, словно сильный разряд тока. Огай переплетает пальцы, скрепляя между двух рук, и только тогда Фукудзава очухивается, вызволяя конечность. Он всего-то на миг потерял контроль и уже попал в ловушку. Огай победно щурится, через стол нависает над собеседником и шепчет: — Если это так аморально для Вас заниматься сексом или иметь иную потребность, требующую сексуального удовлетворения в общественном месте, то тогда почему у Вас стои́т?       Юкичи распахивает глаза. Быть не может… Когда он позволил этому случиться? Он замирает. Мори же заливается смехом, откидываясь на спинку кресла. «Лишь шутка», — слетает с его губ. Мужчина опрокидывает залпом бокал вина, отпуская пару издёвок на собеседника. Он переводит взгляд на наручные часы, лицо теряет притворную беззаботность, становясь серьёзным.       — До моей станции чуть больше часа. Вам вызвать машину по прибытию? — холодно, но с ехидством говорит Доктор.       — Не утруждаетесь, — вежливо произносит Фукудзава, пусть и хочется процедить сквозь зубы. — Я планировал там задержаться, на некоторое время.       Слабо виднеется солнце из-за горизонта, погружённое в тёмные тучи. Впрочем, яркие и всё ещё тёплые лучи попадают в купе, рассеиваясь через капли дождя на окнах. Поезд проезжает небольшое озеро, ещё цветущее и затянутое мхом. На местах, где лишь мутная гладь, расходятся круги от капель холодного дождя. И, кажется, он начинает утихать.       — Позвольте проявить любопытство… По какому делу, если не секрет?       Компания молодых людей шумит уже привычно. Но редкий грохот — раздражает.       — Говорят там есть красивая оранжерея, — произносит Фукудзава, он вытаскивает одну веточку кремовой акации, вытягивая перед собой. Ему пришла на ум одна затея. Не хочется уступать этому человеку, чтобы после не беспокоится о шутках на официальных встречах. — Если бы Вам подарили распустившуюся акацию, чтобы Вы ответили на это?       Мори вдёргивает бровь: к чему это он ведёт? Молчит пару секунд, размышляя. «Смотря на то, кто мне её преподнесёт», — отвечает Доктор чуть нахмурившись.       — А, если это буду я? — говорит мужчина, позволяя себе улыбнуться с каплей издёвки. Юкичи с упоением принимает чужой проигрыш. Огай теряет лицо в искреннем удивлении.       — Что Вы имеете в виду? — строго спрашивает Мори. Недоверчиво смотрит на Фукудзаву, прочитывая мотив в сказанной фразе.       Небо вновь потемнело, солнце погрузилось в тучи. Дождь усилился, тарабаня по окнам и крыше вагона. За окном пшеничное поле, где осталось несколько одиноких злаковых колосков. Ветер колышет их, нагибая к промёрзлой почве. Из гущи сухой соломы выскочила серая мышка. Из норки, вслед за ней, высунули свои розовые носы её детёныши. Своими маленькими глазками, чёрными бусинками, мышка смотрела на проезжающий поезд. Который растворился в лысеющих деревьях.       Сероволосый мужчина вплетает цветок в смоляные волосы. Огай ошарашенно глядит на Юкичи. Тот целует тыльную сторону изящной ладони.       — Кремовый Вам к лицу, Мори-сенсей.       Мужчина млеет, поджимает бледные губы. Взгляд остался холодным, но потяжелел бременем треснувшего фарфора, вызволяя человеческую нежность. И что-то родное, тёплое.       Огай проиграл. Проиграл и Юкичи.       Руки сами тянутся к рукам. Поцелуи выходят грубыми. Чувства просачиваются наружу сквозь выстроенные титанические стены.       Они скидывают обувь, не беспокоясь о наверняка грязном полу. Хаори стянута с широких плеч.       Мори опирается на столик, напротив окна. Судорожно выдыхает, слушая усмешку открывшемуся виду. Фукудзава подходит тихо, словно хищник, обнимает за талию, по-свойски прижимает к себе. Ближе, чем может быть. Невесомо касается спины, вынуждая Огая вздрогнуть и напрячься. Расстёгивает его жилет, рубашку, бросая на кресло. Носом зарывается в смоляные волосы, пахнущие мятным шампунем. Доктор на ощупь находит пояс юкаты, развязывает. Тот плавно стекает на пол из его дрожащих рук. Вскидывает голову, упав на чужое плечо. Он неотрывно следит за мужчиной через отражение в окне, где собрались дождевые капли. Рисуя тени на их лицах. Смотрит свысока, взгляд багровеет, тяжелеет.       Поезд юркнул в туннель, погружая купе в темноту. Кажется, что их глаза светятся. Опасно, пугающе. Серые — вершина ледяного айсберга, вершина его строгих нравственных устоев. Пурпурно-алые — несущие страшный яд, несущие принуждение к покорности.       Юкичи бережно касается губами бледной кожи, ведёт от шеи вниз к спине. Пальцами ощупывает грудь, живот и весь торс. Очерчивает плавные, элегантные изгибы хрупкого, на вид, тела. Сжимает бёдра, щипая и оставляя красные пятна. Горячим дыханием вызывая табун мурашек. Мори довольно мурчит. Сжимает рукой половой орган Серебряного Волка. Размер такой же, как он и предполагал, последние две минуты. Двигает конечностью и трёт, принуждая мужчину заскулить.       Фукудзава сбрасывает нежно-оливковую юкату, спешно подцепляет кожаный ремень и тот падает на пол. Бляшка звенит, ударяясь.       На это никто не обращает внимание.       — Какой настырный.       Брюки и бельё отброшено к остальной одежде. Доктор прижимается к нему, азартно улыбаясь. Морщится, ощущая в себе смоченные слюной пальцы. Заставляет себя расслабиться. Туннель закончился. И солнце больно защипало глаза.       Запах парфюма Огая; плавные, элегантные изгибы тела; ехидно прищуренные глаза; слегка приоткрыт рот. Сводит с ума. Фукудзава грубо сжимает ягодицы. С упоением вслушиваясь в срывающееся дыхание. Фукудзава смотрит на открывшеюся только ему одному картину. Тяжело вздымающаяся грудь. На ногах длинные чёрные носки на подтяжках. Руки облачены в перчатки. Пошло.       Огай нетерпеливо глухо стонет, сквозь прикрывающую рот ладонь. Сероволосый мужчина касается входа возбуждённым органом. Дразнит, потираясь о ложбину между ягодиц.       В поезде картонные стены. Слышно каждый шорох. Благо стук рельсов, шум кондиционера, пыхтение транспорта и шумные подростки, ставшие полезными— хоть как-то скрывают их.       Мори закусывает губу и крепче цепляется за столик, по краям. Всё тело дрожит. Стоять становится труднее. Произносит он срывающимся шёпотом:       — Давайте же. Хватит издеваться.       Юкичи склоняется над его ухом. Вдавливая в стол.       — Позвольте насладиться вашим жалобным видом, Мори-сенсей.       Доктор по-кошачьи прогибается, прислоняясь вплотную к чужому возбуждению. Покачивает бёдрами. Смотрит игриво и скалится дрожащими губами.       — А может Вы боитесь за свою выдержку?       Мори смеётся. Поворачивает голову и оставляет поцелуй на челюсти мужчины. С удовольствием рассматривая, как другие глаза заливаются похотью. Фукудзава поддаётся на провокацию. Резко входит. Мори болезненно мычит и резко прикрывает рот рукой.       — Мерзавец.       В уголках глаз собрались слёзы. Сильнее цепляется за стол, удерживая равновесие.       — Вы сами напрашивались.       Доктор цокает языком. Налаживается сам до конца и наслаждённо мычит. Серебряный волк начинает грубо толкаться внутрь. Но так, чтобы не было громкий шлепков кожи о кожу.       Фукудзава выскальзывает. Неудобно.       — Приподнимитесь.       Мужчина встаёт на носки. Входят теперь плавно, находя нужный угол проникновения. Сильные руки, так бесстыдно трогают везде. Старательно сбивают спесь и вырывают остатки его самосознания. Хватают за горло, перекрывая кислород. Он задыхается. Ах, эти шрамы на загорелой коже, каждый имеет свою историю, свою боль.       Темнеет в глазах. Юкичи спустя время отпускает и Огай закашливается, выравнивает дыхание. Под определённым углом попадают по простате. Доктор давится своими тихими всхлипами, вновь задыхается. Ноги трясутся. Поезд качается, порой трудно держать равновесие. Фукудзава замедляется. Входит глубоко, до упора, и выходит почти до конца.       Ритмичное качание поезда. Запах дыма. Цветов. Пасмурное светлеющее небо. Плеск воды в вазе. Рассудок отпускает бремя. Мир обретает краски. Становится простым. И небо снова голубое. И рассвет снова настаёт для них.       Им на миг легче.       Кремовая акация осыпается. Лепестки летят вниз, покружившись в вальсе. Мори хнычет, мечется под ним. Слишком медленно. Слишком мучительно. Жмурится, кусает губы. Юкичи заламывает руки, грудью вдавливая в столик. Нещадно двигается в другом теле. Сжимает до боли челюсть, пытаясь избавиться от появившегося в груди тепла.       Вагон качнулся, расплёскивая воду из вазы с цветами на столике. Огай брезгливо отпрянул, прижавшись к его груди. Недовольно шипит. Ноги немеют. И чувство собственного достоинства, и принципиальность не уступать ведущую роль — извелись уже. Он вполне может забыться, вручая ему власть над ним. Но боится. Боится погрязнуть в человеческом желании. И пропустить момент, когда Самурай проткнёт его сердце катаной. Юкичи аналогично — упустить момент, когда скальпель Доктора вскроет горло. Мужчина выворачивается из чужой хватки. Толкает Фукудзаву на диван, нависая сверху. Настала его очередь главенствовать. Седлает бёдра, удовлетворённо замычав. Хаотичное движение вагона и само нахождение в таком месте — вызывает остроты и внезапности в сексе для обычных взрослых мужчин. Огай надменно двигается, да будто имеет он, а не его; совершает манипуляции, от которых Юкичи падает в забвение. Уже не контролирует блуждающие по другому телу свои руки. Они касаются груди, позвоночника и до всего, до чего могут дотянуться и до того, что позволено.       Мужчина придавлен за плечи к спинке голубого дивана. Сам держит за бёдра, дабы его старый друг не упал от сильной тряски поезда. Также для контроля, хотя понимает, что от него сейчас ничего не зависит. Его оргазмом столь искусно управляют, аж бесит. Будто безвольная кукла в умелых руках кукловода. Доктор достигает его до кульминации и тут же обламывает.       Юкичи перекидывает мужчину на спину, вдоль мебели.       — Серебряный Волк решил взять всё в свои руки. Не достигнув желанного, как иронично.       Стонет Мори, выгибаясь. Волосы разметались по лицу, сквозь них неустанно следят два пурпурно-красных рубина. Губы плотно сжаты, однако ненароком размыкаются, отпуская тихий рваный выдох. Лепестки акации, точно звёзды усеяли чёрные волосы. Красиво.       Руки тянутся к рукам. Не ведая того, он застывает в немом крике, ощущая, как чужой член пульсирует. Изливается.       Они тяжело дышат, как одержимые застыв на месте. Мысли начинают тревожить с новой силой. Расплата за человеческую прихоть.       

***

      Около восьми часов утра поезд прибыл на станцию. Дождь прекратился. Тучи расползлись по нему, открывая яркое солнце. Наконец наступил рассвет. Платформа вполне новая, всего лет шесть. Здесь однотипные многоэтажные здания стеснили прекрасный лес и природу. Пахнет морозом и разной едой из ларьков, расположившихся по всей платформе.       Пожилой проводник открывает железную дверь.       Краски утратили пигмент. Купе, немного позже сочащееся страстью — стало пустым, однотонным. Словно потускнело. Оно покинуто.       Всё вернулось на круги своя.       Они уходят, отвернувшись. Фукудзава уже покинул это место, будто и не было его вовсе. Мори, сложив руки за спиной, приятно щурится, греясь на солнце. Дожидаясь, когда водитель легковушки уберёт его багаж. И они добросовестно отправятся в министерство. В волосах не осталось лепестков акации, убрал их. Юкичи пристально наблюдал, как последние были сброшены на пол. Однако ничего не сказал и прикрыл глаза, дожидаясь станции.       В этот момент, словно всё стало сложнее. И, кажется, птицы замолкли. И, кажется, на душе снова беспокойно. Может быть, для них тоже когда-нибудь солнце рассветёт. А теперь позвольте забыть, какого это просто по-человечески жить.