пытаюсь удержаться на плаву

Андрей даже не может вспомнить, в какой именно момент все пошло не так. Дом стал не привычным местом, в котором ты проводишь все свое свободное время, а лишь убежищем для сна по ночам, и то не всегда. Слишком уж внезапно мир стал для него понятен: жестокий и несправедливый. В погоне за свободой и новыми ощущениями главное не потерять самого себя. Не разбросать все свои самые нежные чувства на ветер. И он этого сильно боялся, проводя время ночью за созерцанием потолка, хотя и не хотел признаваться в этом даже себе, не то что кому-то из уличных. "Уличные", — так он их кликал у себя в мыслях. Запутавшихся и несчастных детей, которым необходимо было повзрослеть слишком рано и принять на себя большинство ударов серой реальности. А потом Андрей осознал — он и сам таковым является. И сам подходит под эту гребенку. А вот те самые нежные чувства у него все-таки были. К маме, к сестре, с недавних пор — к парню, внешне напоминающего холодного человека с грубыми замашками. Но Васильев имел счастье увидеть другую сторону Марата — настоящую, чувственную натуру, и очень сильно боялся испортить его отношение к себе лишним словом или действием. «О таком не говорят, — думает Андрей почти каждый вечер, сидя в своей комнате, — и уж тем более не решаются действовать». Но ведь понятия о крайне правильных и неправильных вещах уже стерлись, правда? Мама говорила, что это неправильно. Пацаны говорили, что это мерзко. Но он же сам в праве решить, что это для него. А страшно очень сильно. Что не поймут, не примут и дружба закончится, так и не успев стать очень крепкой. Боялся не столько из-за того, что выгонят с позором и заклеймят, сколько из-за потери возможности хотя бы находится рядом с Маратом. Как друг или нет — не совсем важно. — Чего приуныл-то? — вскакивает с дивана Марат, грызущий какие-то конфеты с кухни. Родители его уехали на ночь, в квартире тишина и темнота. — А? — выныривая из своих мыслей, не понимает Андрей. Что за неловкость. Марат закатывает глаза с улыбкой (почему в свете желтоватой лампы она кажется Васильеву красивой?) и махает рукой к фортепиано. — Сыграй давай что-нибудь. Спокойное, как ты умеешь, — и даже откидывает фантики от себя и смотрит в полном ожидании. Андрей мнется, хотя для него это вроде бы и не проблема. Но нервничает жутко. До тряски в руках. Действуют ли так напрягающие мысли или пару стаканчиков коньяка из потайного ящика шкафа Суворова? В итоге встает, на ватных ногах шагает и открывает крышку, бережно проводя пальцами по клавишам. Марат невольно засматривается на это мелкое действие, но остается незамеченным. Андрей присаживается и начинает медленно играть первую вспомнившуюся мелодию. Тихую такую, плавную. Водит пальцами по клавишам и вроде бы даже не осознает этого. Так, по рефлексам. А потом рука дрожит и срывается, оставляя после себя неприятный громкий звук. Пальцы пронзает боль и дрожь. Не зря же будет с побитыми костяшками ходить — пусть хоть помучается. Нервно шипит и складывает кулак у себя на коленях, все еще сидя спиной к Марату. Андрей никогда не любил эту неприятную, вязкую и неправильную тишину. Хочешь что-то сказать, да и ни к месту выйдет. А молчание мучительно. Он боится обернуться, сам не знает почему — вдруг увидит безразличие на лице Суворова, или наоборот, беспокойство. И то, и то должно его медленно погубить. Слышит шорохи одежды у себя за спиной и стук бокала по столу. Марат подходит осторожно, опирается бедрами об фортепиано и стоит, сложа руки. Молчит ведь все равно и ничего не делает. — Руку свело, — оправдывается не пойми зачем Андрей, глядя в клавиши перед собой. В уме перебирает “до-ре-ми-фа-соль..." по привычке. Кожу его прожигает теплом, когда рука убирается с колен и оказывается в руках Марата. Крутит ее так невесомо, рассматривает. Обводит граненые ровно по костям пальцы и маленькие ранки. — Пальцы у тебя... — запинается, — тонкие, красивые... Мазать раны надо, вообще-то. По правде говоря, Васильев ни разу и не видел, чтобы кто-то из уличных обрабатывал свои раны. Вообще ни разу. И тот же Марат — тоже. Сердце у него стучит очень сильно и звонко, переживает, как бы Суворов этого не услышал и не подумал себе ничего лишнего. Хотя и сейчас их положение довольно странное. Для друзей. В порыве он вскакивает со стула и хочет подойти к столу за стаканом, не хотя пить вовсе, но его удерживают на месте. Марат хватает за руку и тянет на себя, не давая уйти. В комнате тихо, они одни, за улицом кромешная ночь и ни единой души — Андрей напряженнее хуже некуда. Да и Марат не лучше. Васильев подходит ближе, в полумраке разглядывая лицо Марата в опасной близости от себя. Тот просто глядит, не предпринимая никаких действий. Но видом своим не показывает какое-либо отвращение или неприязнь. Андрей пытается углядеть во взгляде и поведении Марата хоть что-то, что скажет ему не бояться. Не бояться сделать неправильное действие и ошибиться, не бояться выглядеть в глазах других нелепым, неловким, а самое главное — мерзким. Он, на свой страх и риск, тянется первый — осторожно, боязливо и медленно. Марат не шевелится совсем — тоже боится, что даже малейшее движение или вздрог может заставить почувствовать Васильева то, что ему отказывают. А отказывать Марат не хотел. На уровне чувств и непонятных ему ощущений. Нежное касание обкусанных и ободранных от той же драки губ чувствуется на сухих губах Марата. Он пытается понять, насколько хорошо это ощущается — и понимает, что лучше всего остального на свете. Лучше приторных конфет и спизженного коньяка. Намного лучше. Увидев первый шаг со стороны Андрея, Марат убеждается в своих домыслах и цепляется рукой за его руку, тянет на свою шею и млеет от прикосновения холодных тонких пальцев. Губы двигаются оживленнее, не обнаружив никакое сопротивление с обоих сторон. Андрей крепче хватается за шею Марата и прижимается ближе, не успевая даже осмыслять свои действия. Действует лишь по наитию чувств. Суворов обнимает двумя руками и сцепляет их за его спиной, ближе двигая к себе. Они случайно задевают клавиши и они издают громкий, до ужаса комичный звук. Но обращать на это внимание никому не хочется — прерывание таких моментов всегда оканчивается не очень, и оба это инстинктивно чувствуют. Марат задевает ранку на губах Андрея зубами, нарочно или нет — непонятно, и тот тихо скулит от боли. Васильев с неохотой отрывается первый, укладывая голову куда-то в шею Марату. Слишком осмелел. Слышит чужое сбитое дыхание и свое собственное и пребывает в максимальной истоме. Отходить не хочется совсем. Изрядно тепло в объятиях другого человека. Не утешающих, как у мамы, не братских, как у друзей. А в осторожных и нежных. Даже самые лучшие друзья так не обнимают, и он это подсознательно чувствует. — Ты меня должен был остановить, знаешь? — шепчет на ухо Марат, но сам в свои слова верить не хочет. Не считает их правильными. Правильно может быть и по-другому, когда для других это заведомо неправильно. — Не хочу, — бурчит Андрей и чуть ли не виснет на Марате от усталости и почти спавшего напряжения. Стало все так понятно и ясно. — Спать пойдешь? — не выпуская из своих рук, Суворов тянет его в спальню. Как ребенка тащить надо. — С тобой? — в голосе мимолетно мелькает страх, что все это сейчас пропадет. Что Марат посмеется над ним и выгонит на холодную улицу к до ужаса холодным людям. — Со мной. Суворов аккуратно бросает его на кровать, а сам остается стоять, одновременно стягивая с себя верхнюю кофту. Андрей, ощущая себя уже увереннее, тянет его к себе за руку и затягивает под одеяло, больше не дрожа. Больше не шарахаясь от каждого близкого к нему движения Марата и страха за лишнее слово. Он понимает, что бояться больше не нужно. Ведь твои чувства у тебя никто не отберет, как бы ни пытались. А кто попытается — Марат его защитит. По крайней мере, Андрей это просто знает, когда чувствует на себе теплые собственнические ладони.