Собрание

      Каждый в команде считает, что обычно их птицы рядом, но на деле, они даже не представляют, как часто те собираются, чтобы по перемывать косточки своих хозяев. Так и на этот раз, в укромном местечке под крышей базы, куда никто из людей пробраться не мог, птицы собирались вновь.       Первым пришел Аристотель, но ждать пришлось не долго, сразу за ним то ли залетел, то ли забежал Твиркл. Он был птицей Скаута, и явно многому у него научился. От этой мысли ворон закатил глаза, отворачиваясь от этого птенца. Не то чтобы Аристотель имел проблемы с ним, просто, как и его хозяину, неусидчивость и громкость как Джереми, так и Твиркла, были не по душе.       Сам же птенец пришел с довольным видом, начав кружить вокруг черного ворона. Красные, яркие перья Твиркла шелестели вокруг Аристотеля, мешая его покою. Но, как было бы и его хозяину, птенцу было не важно.       Следующими пришли сразу Архимед и Эйнштейн, дискутируя на какую-то сложную научную тему. Несмотря на то, что оба говорили будто на другом языке, Аристотель выдохнул с облегчением, когда Твиркл оставил его в покое, подбегая к Архимеду и жалуясь на что то. Что-то про перья… Перо сломалось? Ворон еле сдержал смех — конечно перья по переламывать проще простого, когда ты носишься на такой скорости.       Аристотель подошел к разноцветной компании прибывших, и выпрямил крылья, поправляя их.       — Bonsoir, джентльмены. — Сдержанно поприветствовал их ворон, держась чуть отдаленно.       — И тебе здравствуй, герр Аристотель. — Мягко и доброжелательно ответил Архимед, переводя взгляд с Твиркла, все еще шелестящего своими крыльями вокруг голубя, на молчаливого ворона. — Как ты?       Аристотель всегда удивлялся этой сияющей доброте. Отведя взгляд от нежного взгляда Архимеда, ворон собрался с силами. И почему именно эта дружелюбность заставляла пернатого вновь и вновь думать о нем?       — Я.. Ничего нового, я полагаю. — Прокаркал Аристотель, не громко, но так, чтобы белоснежный голубь услышал. Он хотел еще что то добавить, но явились еще два нарушителя покоя.       Как и их хозяева, “рядовой” Червеглот и Птицелов были отменными друзьями, и их парочка приносила хаос на каждый подобный сбор пернатых. Это были птицы Солдата и Демомана, и в целом, им это очень подходило.       Казалось, когда вошел, громко издавая какие-то еле разборчивые крики, Птицелов, вместе с молчащим, но явно таким же пьяным Червеглотом, даже Твиркл слегка умолк, встретив таких хаотичных противников.       Аристотель попытался абстрагироваться от звуков, отводя от вошедших взгляд, переводя его на кое что более прекрасное, доброе и нежное — Архимеда. Как только Твиркл побежал к ним — видимо спросить где Феникс и Путис, и видели ли они их — Архимед вновь разговорился с Эйнштейном. Но, белоснежный пернатый мгновенно обратил внимание на взгляд Аристотеля, мягко, слегка неловко улыбаясь ему, заставляя ворона тут же отвести взгляд.       Незаметно ни для кого кроме Аристотеля, пришел еще один пернатый — Сэр Соволот. В гордом одиночестве, этот “уважаемый” сидел поодаль от всех, будто преследуя их своими желтыми глазами. Ворон чувствовал некое родство с филином. Обычно, на подобного рода “собраниях”, они оба держались поодаль от всех, хотя если Аристотель держался более закрыто, и обычно ни на кого не смотрел, то Соволот разглядывал все и сразу, наблюдая за всеми.       Но, Твиркл, заметно оживившись, тут же побежал к сове, сразу начав мучать уже его, своей нескончаемой болтовней. Аристотель мысленно пожалел бедного филина, перед тем как вновь повернуться к Архимеду. Голубь мягко ему улыбнулся, тоже видимо только отведя взгляд от Соволота.       И вот, спустя недолгое время, последние двое — Путис и Феникс, прозванный просто Феней среди птиц, пришли на сбор, тут же привлекая внимание Твиркла, и начиная оживленно и заинтересованно с ним беседовать.       Эта троица была детским садом всего собрания, и ладно ещё Путис с Твирклом, но Феникс Аристотеля пугал. Если первые двое были безобидными, безопасными птенчиками, то Феня… Феня был сумасшедшим, как и его хозяин, ужасным пироманьяком. Говорят, что Пиро видит другой мир, полный радуг и веселья, и Аристотель подозревал, что и этот вечно горящий пернатый, если его можно было таковым назвать, тоже перенял эту “привычку”. Энергичная, безбашенная компания, которая не совсем нравилась Аристотелю.       Феня пришёл в это яркое местечко вместе с Путисом. Он знал, что не все из того что он видит, видят остальные, из за чего просто шел за птенцом, радуясь яркому, разноцветному миру Пироландии. Придя, к ним тут же подбежал Твиркл, радостно припевая. Путис тут же бросился болтать с Твирклом.       — Привет! Я думал мы тебя встретим по дороге! — Проговорил радостно Путис, подбегая вперед к Твирклу.       — А я вот так вот! Рано! Почему вы так поздно? — Повернув голову набок, спросил Твиркл.       — Я проводил Феню! Он не знал куда идти! — Тут же последовал ответ птенца.       Феникс же держался слегка отдаленно, боясь что то поджечь. Была лишь одна проблема, страх заставлял его нервничать, а когда птенец нервничал… он мог делать ошибки.       Слабые искорки лишь зарождались в перьях Фени из за волнения, но как оказалось… Это могло привести к проблемам, когда пол этой комнаты был не густо забросан соломой. И искорки в очень скором времени нашли вариант вырасти в пламя. Феникс застыл, то ли испуганно, то ли зачарованно, на картину перед ним. В стороне послышались писки птенцов.       Обернувшись на писк Твиркла и Путиса, Аристотель застыл на месте. Небольшая даже для их размеров кучка сухой соломы горела. Тем не менее, к счастью для всех птиц, в страхе застыли не все.       Эйнштейн вместе со встревоженным Архимедом, поспешили тушить огонь, бить его крыльями, и закрывать, чтобы он не распространялся.       Белоснежные перышки Архимеда серели, а потом чернели от огня, и эта картина… Только она заставила Аристотеля подбежать к голубю, помогая тушить, закрывая собой Архимеда, отталкивая его от огня. Когда огонь успокоился, ворон со злостью обернулся к фениксу, который аж сжался от испуга. Но рядом с Феней тут же оказался Эйн.       — Не смотри так на него, ты его пугаешь. — Где то сбоку, подходя, проговорил ласковым голосом Архимед. Он подошел к фениксу, проведя по его голове бело-серым крылом. — Он не виноват. Нам надо было выбрать место лучше. Я обязательно займусь этим после.       — Все хорошо, Архимед, я посмотрю за ними. — Протянул Эйнштейн, иногда сурово поглядывая на Аристотеля, и помещая Феню под собственное крыло, как своего сына.       — Спасибо, герр Эйнштейн. — Тут же ответил голубь, отряхивая и выклевывая пепел с перьев. Они вместе с Аристотелем отошли в другую сторону комнатушки.       — Тебе помочь? — Негромко пробормотал ворон, подходя к Архимеду.       — А.. Да, спасибо, герр Аристотель. — Последовал ответ, после которого пернатый подошел ближе к голубю, начав выщипывать обуглившиеся перья Архимеда. Ворон пытался быть очень аккуратным, но голубь все равно временами вздрагивал.       — Я закончил, все хорошо? — Негромко пробормотал ворон, зачарованно глядя на ответную, нежную улыбку Архимеда.       — Да, спасибо большое, герр Аристотель. — Вид радостного голубя завораживал Аристотеля, доставляя счастье и самому пернатому. Ворон даже не знал, как ответить, просто смущенно кивнув.       Эйнштейн тем временем, мягко улыбаясь, выслушивал болтовню Путиса и Твиркла, мгновенно подлезших к нему под крыло, углядев как уютно устроился Феня. Со временем, перья феникса охладились, больше не искрясь от страха и волнения. Эйн хорошо знал как чувствует себя Феня, наверняка, он был единственным, кому тот рассказывал всякие волнующие его вещи. Возможно исключением будет только Архимед. Вскоре Феня даже начал, очень тихо, но говорить, к чему Эйнштейн прислушивался в разы больше, чем к остальным двум, как обычно громким, птенцам.       — Архимеду… Сильно больно? — Было первым, что произнес феникс, прижимаясь к крылу Эйна, глядя наверняка на голубя с Аристотелем.       — Все хорошо. Архимед справится, и я уверен, на тебя он не злится. — Успокоил его пернатый, проведя по головке феникса крылом.       — Аристотель злится. — Голос Фени стал еще тише, будто он боялся, что тот услышит.       — Этот ворон не более чем старый ворчун. — Пробормотал Эйнштейн, но уже не так неуверенно, не так твердо. Он отвлекся на картину того, как этот “старый ворчун” с нежностью, которую ни с чем не спутаешь, помогал Архимеду разобраться с потемневшими перьями. Неужели на старости лет у этого черного ворона проснулись подобные чувства? Эйн улыбнулся, слегка прижав к себе крылом феникса.       — Думаю, он просто заволновался. Аристотель может казаться злым и раздраженным, но на самом деле он просто не хочет показывать свою доброту окружающим. Может считает это слабостью? Кто его знает. Тебе не стоит его бояться. — С легкой улыбкой добавил вполголоса Эйнштейн.       После того, как ворон сел рядом с Архимедом, тот начал рассказывать всякие истории их с Медиком работы, вплоть до того, как он к нему прилетел, и как этот хозяин его любит.       Аристотель же больше радовался заинтересованному и радостному тону Архимеда, чем и вправду понимал о чем тот говорит. Казалось, прервать его было непосильной задачей, так что тот даже не пытался.       — А что насчет твоего? — Заинтересованно спросил Архимед, прерывая свой рассказ.       — А? Шпиона? Он… Хороший. — Пробормотал, слегка отстраненно Аристотель.       — Правда? Медик.. Часто говорит, что Шпион высокомерен и раздражает его.. — Наклонив голову набок спросил Архимед.       — Я… — ворон отвел взгляд, собираясь с мыслями, — Когда то… пару месяцев назад, Шпион хотел научить меня французскому.. Это его родной язык, и он был так рад, так.. когда читал мне книги, совсем детские, но на французском… Рад, как ребенок… — Негромко рассказывал Аристотель, чувствуя радость, приходящую с этими воспоминаниями. — Правда.. Потом, я думаю, начались сложные сражения, и… Он приходил в комнату, и тут же валился на кровать.. — Ворон вздохнул. — Но даже тогда он не забывал покормить меня, и был не против того, чтобы я был с ним, пока он спит.       Какое-то тепло от этих воспоминаний, от рассказывания их кому то в голос, осталось даже после окончания, глубоко в груди черного ворона, где то там, где билось его маленькое, птичье сердце. Архимед молчал, принуждая Аристотеля взглянуть на него, и удивиться, увидев такое мягкое, слегка удивленное выражение мордочки голубя.       — Это.. Это очень добрые воспоминания.. — Сказал Архимед, тут же отводя взгляд от ворона.       Червеглот хмыкнул пару раз, слушая попытки своего нетрезвого спутника что то рассказать. Что то про взрывы, просто куски оставшихся тел.       — Кого?       — Скъаута. — Пробормотал, закатывая глаза, Птицелов. — Чтъоше непъоняьного?       — Скаута? Да вы…       — Что Скаута? — Тут же послышался писк Твиркла где то рядом, — о чем вы?       — Дъа, твоего.. Скъаута, — попугай рассмеялся, взмахнув яркими крыльями. — Тавъиш его… Липъикими… Червеглот рассмеялся, глядя на попытки пьяного в край Птицелова что то рассказать и толкая его крылом.       — Молчи, что птенца трогаешь. Пьяница он просто, как и хозяин его.       — Дъа как ты… — Попугай вздохнул, — Ну дъа.. Иъ что, ты, сръанный а..американъец?       Твиркл же лишь наклонил голову набок, вопросительно глядя на обоих.       — Не начинай этот разговор, бухой ты идиот. — Закатил глаза рядовой Червеглот, с легкой ухмылкой в голосе.       — Твиркл! Эйнштейн сказал что поиграет с нами! Иди сюда, пропустишь же! — Послышался сбоку радостный писк Путиса, и как только птенец его услышал, он взмахнув крылышками, то ли полетел, то ли побежал к другим детям.       — Не пропущу!! — Ответный писк птенца не заставил себя ждать. Аристотель тихо хмыкнул, даже до них доносился писк бегающих от Эйна птенцов.       — Архимед, я.. — Ворон вздохнул, собираясь с силами.       — А, да? — Голубь повернулся к нему с мягким, своего рода счастливым выражением мордочки.       — Я хотел предложить.. Ты.. Не хочешь после со мной… Полетать… — Ворон сжался, будто физически боясь отказа, как удара, — Я.. я имею в виду.. не обязательно сегодня! Просто.. аа.. ночью красиво сегодня.. Я.. я.. — Его прервал мягкий смех Архимеда.       — Это приглашение, герр Аристотель? — С легкой улыбкой спросил Архимед, глядя прямо в глаза ворону. И тот не смог отвести своего взгляда, отвечая, зная что его бьющееся в груди сердце еще получит, возможно, самые счастливые воспоминания.       — Д..да. — Ответил Аристотель, глядя в нежные, счастливые глаза голубя.