револьверная инклюзия

гравюра

и вот, посмотрев на свою жизнь несколько по-иному, девочки начали больше думать не о том, как приобрести, а о том, как не потерять.

— луиза мэй олкотт.

утюги на голове

о письмах не кличут. о них не лают. цирцеи говорят, что господь милостив с лишëнными. это безногие, безрукие, безголовые существа, коими являются они. светлая память под чёрной копной волос, где путалась арбузная жвачка для рук, и ненависть к коляске, к которой марлей прикован во веки веков. кланяться нельзя — шнурки цветные, как кластеры по истории, где на рёбрах рыб обозначались даты. в эти даты умирали тысячи, миллионы. почему мы помним то, что умирало? мы не думаем о том, что существовало до смерти. оно может быть записано на диктофоне, мыльнице без рабочей вспышки и фантиках из-под ирисок. если коснуться пяток, то в кишках ужасно заболит. или взноет. хëнджин присобачил его предплечья ремнями к рукоятям, натуго перекрывая венозный кровоток. синие ногти горько-привычны, несколько суетливы и алмазно пахли. кровью, что-ли? но феликс представлял себя с армбендах, будто бармен, стучащий шейкером по папиным пластинкам. — лимона мне, лимона, — сухо указывал тот, постоянно прочищая горло сплевываниями к колёсам, — джинни, зачем ты добавил сахар? — у тебя уже пять долек на дне, — тяжко выдыхал он клубящийся дым, среди которого феликс мог видеть все внутренности. там были белые лики святых и последних адептов его детских сказок из книг со рваными корешками. динозавры, цветные такие, фломастерами вместо когтей тычущие в хвановы веки. забавные. хëнджин давил митингующее скрипом кресло и стучал невнятный такт по коленкам. помыкивал мелодию, пока феликс пытался проникнуть в его голову, наполненную кнопками и скрепками. тот мог спокойно мелком бросить, попасть по резцам и косо улыбнуться. без сигареты его ещё никто не видел. пробил мочку уха иглой и всё ещё носил красные ниточки. типо, от сглаза! он суевернее батюшки. неудивительно, ибо по всей одежде он вшивал глаза фатимы, опалял пеплом благовоний и лестно сжимал иконку богородицы в кармане вязаной жилетки. в кулаке, обязательно. у него на шее солёные амулеты. — оно не кисло! — хотя корчился каждой лицевой мышцей, — оно сладко. помнишь, как мы целовались? вот таким был блеск на твоих губах. — я курил перед поцелуями. чапы всегда приторные. цыкнул. что ж, ладно. феликс давил коренными зубами прилипшие к эмали конфеты. ему употреблять не разрешалось. курящий показывал нарисованный на листе свод правил лачуги, в которой они жили: не стряхивать кошек с колен, кормить воробьëв с шести до семи вечера и мыться только после девяти. какого полудня — умалчивалось. джинни любил зелёные булавки и феликсовы ножки. протыкал кожный покров, заведомо осознавая их трупную бесчувственность. феликс мальчик-нежить и мальчик-жвачка. щелкнул по синякам три раза, что означало прокатиться по коридорным просторам. там под полом, наверняка, развелось мышиное государство с кубками-резинками для волос. мох пробрался сквозь рыхлые половицы. со стенок часто слетали гвозди, тому свидетельствуют шрамы на белëсых пятках, даже по центру татуировки — отпечаток хванового пальца. на картинах угрюмо выглядывали милые дамы, спрятанные за плакатами рок-групп как за зонтиком от солнца. во время поездок будто вовсе закрывали взор, брезгуя смородиновой вонью. феликс не хочет расти. он скрывает волосы под шапками, игнорируя интенсивный рост окрашенных локонов. в конце концов все растут: джинни вырос вороной, ягнята — овцами за рулëм, а щенята — гончими псами. — мне лень тебя катать, — джинни надулся и бросил надувную гранату под кровать. там бабахнуло. — чего тебе делать не лень? — феликс покатился к нему, удерживая под подмышкой зарядник и плёнку, что хван также либо забывает проявить, либо не хочет. наверняка, портреты уже стёрлись. — целовать тебя. феликс без ума. без рассудка. глупый. — поцелуй вернёт мне ножки? — ступни недвижно присосались к подножкам. менялась длина носочков и вид шнуровки. звезды, перекрестно, скрытый шов. тот ворчал: “туго, туго!”, хотя слипоны сползали с дырявых пят денно и нощно. верить нельзя ни подошве, ни курящему. даже обуви. ибо дырки в ней сделаны не без помощи парикмахерских ножниц и шила. — неа, к сожалению, или к счастью, — джинни подавился смешком, — разве что смерть. — смерть? серьёзно? — да, чего нет? там темно, и, как мне кажется, нет оболочки. во-первых, ты не увидишь некроза икр. уже плюс, верно? во-вторых, ты, безусловно, не сможешь бегать с пятиконечными звездами. но что мешает найти трëхконечных? или нет, это символ анархистов. в любом случае, пустошь созерцательного на небе никуда не уйдет, в отличие от ходьбы. я проклинаю того, кто тебя сбил. для меня — насмерть. револьвером стрельнул ломкими словами в сердце, стоимостью меньше пенса. — а есть ли револьвер? — феликс светился какао-крошками на щеках и прищурился, словив на своей переносице осуждающий взгляд. он тряхнул взбалмошными, смоляными волосами и процедил воздух сквозь зубные щели. — радикально. феликс сжал хрустящие кулаки. — так есть ведь? — в ответ хëнджин бойко закивал. — только патрон один, — слетала с уст его усмешка то ли издевательская, то ли сочувственная, — проверишь то, действительно ли ты в меловой рубашке. безногий жевал нижнюю губу как кусок чëрствого хлеба и смотрел на сидящего жадно. что это такое, раздробленный затылок черепа или зигзагообразный ряд лобных костей? а действительно ли в голове кладезь мозгов и знаний, а не спичек и фетровых бантиков? он ошибочно засветился, колесом толкнул табуретку. сидушка упала в чайную лужу. — лимоны не нужны, — поддался он вперёд, — нужно оружие. хëнджин затушил фильтр об светящуюся пепельницу из позолоты и эпоксидной смолы, убил огонёк и ещё прокрутил им, точно гильотиной отсекая голову. поднял свой скелет и попятился к месту, где тлела упаковка бомбы. становилось невмоготу. грациозно двигался к подкроватному миру, где хранилась пневматическая вселенная и одинокий, огненный револьвер с заедающим барабаном. заряженный — совсем не мило. руки его тремору поддались, а сердце чаще выбрасывает кровь. — как говорил аль капоне: “доброе слово и хороший револьвер действуют лучше, чем просто доброе слово”. спиральные канавки в серебристом стволе зашуршали, гоняя пулю туда-сюда. заклацал феликс. или заплакал? благо. на клюквенном воротнике собралось тревожное, а во рту ощущалось творожное удовольствие. зубчики радужки скакали по отмершим ногам, дулу и чёрным ногтям. хван расположился в оттенении буфета и фарфоровых слонов в нём. коллекция — как их называл джинни. а они по ночам трубили, бились о витражное стекло и не могли понять, за что им участь навсегда заточиться? феликс прилип к коляске и прекрасно их понимал, скрашивая будни безответными беседами. хëнджин галантно крутанул револьвер на указательном пальце. его глазницы налились мыльным средством с кухни. чем-то прозрачным, как вода в графине, где мошка утонула. — а что ты будешь делать на небе? — дрогнул он. — я буду бегать! — всполохнул яркостью феликс, от которой даже под простынями не спрятаться, — с трëхконечными звёздами, вовсе не анархистами, буду жевать арахис и крутиться на пятках! хочу потрогать большеберцовую кость, почувствовать, как кошечка ластится мокрым носиком о мои пальцы. хочу пройтись по костру, шишкам и разукрасить ногти. примерю башмаки микки-мауса, сникерсы или сменю носочки на розовые. может вовсе на подследники. джинни прыснул ядом. рукояткой пистолета стёр с бледных щëк трусливые слезы и положил на колени. клетчатые бриджи, скрывавшие цианоз подноготной, пропитались воющей болью. джинни мигнул, пнул стопку книжных романов. им то за что? — а ты будешь ходить? — феликс искренно выпалил улыбаясь. точно глупый. точно-точно. — а я буду помнить, как ты ходил, — шепнул он. стреляй. феликс завладел револьвером, словно семейным сокровищем, или представил себя пиратом, наконец встав деревянной фигурой на кровавый крест. рогаткой всегда целился в кончик носа, хотя попадал чётко в переносицу. джинни предстал с сигаретой с расписным ацетатным фильтром. феликс затрещал барабаном. нажал на курок, тронул ударник. выстрелил ли? кто знает, как скончался мальчик, коему ноги отбили-переехали, волосы вырывали и руки связывали? мальчик со спаленной до седовласости макушкой и дробленным тазом, ребрами в хрящах и лишним клапаном в аорте. мальчик, который собирал звезды. мальчик, который собирал.