Призрак старшего брата

В Импел Дауне было… холодно. Дофламинго зябко передёрнул затёкшими плечами и, оглядевшись, сложил вместе согнутые ладони, пытаясь согреть их тёплым дыханием. Он промёрз до самых костей: обычно гибкие горячие пальцы сейчас онемели, белея в сыром полумраке, закостенелые руки и ноги требовали хорошей разминки, а ноющая спина — нормального матраса и качественного массажа. Дофламинго облизнул пересохшие губы и не без тоски подумал о горячих песках Дресс Розы, ночном южном небе и тёплом игривом бризе, тихом мерном прибое — одно время он часто приходил на пустынные пляжи, когда заканчивал с делами, зарывался пальцами в бесву, позволяя волнам ласково оглаживать ступни. Дофламинго любил долго смотреть на сияющие прохладные звёзды и безликую луну, пока ветер трепал волосы, а затем медленно прогуливаться вдоль береговой линии, вслушиваясь в отдалённый весёлый говор торговцев, просыпавшихся под вечер и разворачивающихся на полную к ночи, постукивание каблуков о деревянные помосты под звуки алегрии и фарруки, затяжное пение пьяных работяг, расслабляющихся в уличном баре среди неонового света и сладко пахнущих роз с бутылочкой огненной воды. Дофламинго помнил, что ему было лет двадцать, а может, и тридцать — это не так важно, самое главное, в те моменты он чувствовал себя почти счастливым. …Сорвавшаяся с потолка склизкая капля вырвала из воспоминаний, заставив крупно вздрогнуть. Дофламинго протяжно хрипло выдохнул, закашлявшись, и прикрыл глаза, вслушиваясь в привычную гнетущую тишину, нарушаемую лишь изредка возникающим далёким гулом ветра и звуками грязной воды, разбивающейся о неровный камень, собственным тяжёлым дыханием и скрипом железа; иногда ему казалось, что он слышит приглушённые разговоры то ли дозорных, то ли сидящих в других камерах заключённых, однако Дофламинго никогда не мог разобрать ни слова. Он откинулся назад, упираясь затылком в твёрдую стену, и уже хотел было начать считать, — Дофламинго делал это время от времени, чтобы не сойти с ума окончательно, — как вдруг раздался странный, совершенно несвойственный этому месту гул. Цепи заскрежетали, переливаясь металлическим звоном, сквозь который Дофламинго услышал тихий и едва уловимо печальный смех. Он напрягся, сжав наручники из кайросэки, и уже хотел было спросить, какого чёрта здесь творится, как ухо обожгло ледяное дыхание: — Тяжело быть хорошим старшим братом, правда? Вдох. Любой на месте Дофламинго уже, вероятно, закричал бы от ужаса, но он лишь судорожно втянул в себя морозный воздух, после чего медленно-медленно повернулся, продолжая от напряжения царапать ногтями морской камень. Выдох. Незнакомец был плохо различим в скользкой темноте шестого уровня Импел Дауна: бледный, полупрозрачный, как нортблюский туман, он источал могильный холод, ароматы ладана и цветов. Дофламинго сразу узнал его — странная ковбойская шляпа и татуировка на левой руке не оставляли сомнений и места для догадок. — Ты… Портгас, — язык поворачивался отчего-то с трудом, и Дофламинго пришлось сглотнуть вязкую слюну, прежде чем продолжить. — Огненный кулак. — Точно-точно! — тот вновь засмеялся, но на этот раз громко и как-то искусственно задорно, а затем перевернулся в воздухе, раскинув руки в стороны. Дофламинго машинально огляделся, прислушиваясь, но другие заключённые никак не реагировали на происходящее — впрочем, были ли они, эти другие заключённые? Может, уже давно мертвы, как и этот мальчишка. — И зачем ты пришёл? — напряжённо спросил Дофламинго, буравя невольного собеседника взглядом. Ему ещё никогда не приходилось разговаривать с призраками, и, признаться, он нервничал: в конце концов, что можно ожидать от человека, который вместо того, чтобы покоиться с миром, является к живым? — Мне скучно, — обвинительно произнёс Портгас, тяжко вздохнув. — Там, — он указал пальцем наверх, очевидно, имея в виду загробный мир, — особо задерживаться не хочется. А здесь я почему-то привязан к этому месту, — Портгас окинул клетку тоскливым взглядом. — Даже брата повидать не могу. — Ну, может быть, однажды его упекут за решётку, и он станет моим соседом, — невозмутимо произнёс Дофламинго, про себя искренне желая, чтобы это никогда не случилось — иначе его душа точно покинет тело быстрее, чем следовало бы, не выдержав общества настырного Мугивары. — Хах! — взгляд призрака на секунду стал каким-то странным, будто Дофламинго сморозил откровенную чушь, но в следующее мгновение Портгас уже произнёс как ни в чём ни бывало: — Да Луффи скорее сам сюда придёт и устроит очередной переполох, чем дастся в руки дозорным, — он широко улыбнулся, коротко хихикнув, а Дофламинго едва слышно выругался: его однообразное, спокойное и угнетающее существование в Импел Дауне терпело стремительный крах, сменяясь неизвестностью и тревогой от нового знакомства. Они немного помолчали, вслушиваясь в редкие завывания где-то в самом конце тёмного коридора, ведущего к выходу с шестого уровня, и спустя несколько минут Дофламинго всё же спросил, чуть повернув голову: — Что ты имел в виду? — О чём ты? — Портгас взъерошил свои невесомые, некогда густые смоляные волосы и уселся в воздухе по-турецки, обхватив острые коленки ладонями. Дофламинго почти вымученно вздохнул. — Твои слова, — он ненадолго умолк, собираясь с мыслями, после чего продолжил: — О брате. Откуда тебе известно?.. — Да-ха-ха, а ты догадайся! — Портгас вновь перевернулся, на этот раз повиснув вверх ногами, а Дофламинго, пусть и не видел себя, был готов поклясться, что, кажется, слегка побледнел. — Ты… нет, нет, быть не может, — забормотал он, неверяще качая головой. Дофламинго всегда был убеждён, что смерть — это конец, после которого нет ничего, никакого нового начала, а потому так отчаянно стремился её избежать. Но теперь… Он шумно выдохнул, массируя пульсирующие от напряжения виски, и серьёзно посмотрел на Портгаса. — Они все там? Тот чуть нахмурился и, пожевав губу, выдал: — Наверное. Ну, знаешь, — он взмахнул руками, делая это, впрочем, отчасти неосознанно, — Дофламинго заметил ещё на Дресс Розе, что Мугивара тоже активно жестикулирует, пока говорит, — я видел там даже своего «настоящего» папашу, — его лицо слегка скривилось, — а он чертовски много всего натворил. Портгас крутанулся, восторженно «ухнув», прежде чем вернуться в сидячее положение, а Дофламинго тихо хмыкнул, чувствуя, как на сердце становится не так тяжело — что ж, значит, если он умрёт, не всё потеряно. Конечно, даже на том свете найдётся немало людей, страстно ненавидящих его, но хотя бы есть та, кто точно любит и ждёт. Дофламинго едва заметно дёрнул уголком губ и неожиданно для самого себя спросил: — Ты видел свою мать? — Да, — Портгас аж засветился от удовольствия, вспыхнув белым, и мечтательно прикрыл глаза. — Она замечательная. — Вот как, — и от этих слов почему-то чуточку легче: возможно, дело в том, что теперь Дофламинго уверился — он сможет встретить и свою, — а может, виновата простая улыбка Портгаса, этого странного мальчишки-призрака, которому отчего-то взбрело в голову наведаться в место, ассоциирующееся с, вероятно, одним из самых худших кошмаров. Он должен сторониться, бояться как… воды; но вместо этого сидит и болтает здесь с бывшим шичибукаем, капитаном Донкихотом, будто они старые приятели, а не едва знакомые пираты, наверняка являющиеся ещё и врагами; на этот счёт Дофламинго не питал особых надежд — в конце концов он сражался против Мугивары, а значит, точно в немилости у его братьев. На некоторое время вновь воцарилась тишина: Портгас, дымчато-воздушный и невесомый, застыл, слегка подрагивая, и задумался о чём-то своём, а Дофламинго неторопливо скользил взглядом по нему, изучая, не оставляя без внимания даже самые мелкие детали — он видит длинные тонкие пальцы, изгибы, обрисовывающие крепко сбитые руки и стройные ноги, россыпь веснушек на лице, «весёлых роджеров», свисающих с тонких нитей, доходящих до груди и соединяющихся большим медальоном в виде черепа быка; рассматривает в витиеватую татуировку — машинально облизывается, щурясь, и тянется ближе. — …Что означает «С»? — не сдержав любопытства, наконец спросил он спустя минут десять, ткнув пальцем в левое плечо — несмотря на полупрозрачность, там всё ещё прослеживались бледные очертания когда-то бывших чернильными букв. — «А» — твоё имя, Эйс, «S» — второй названый брат, тот юнец из революционной армии, «Е» — в честь Ньюгейта… — Дофламинго ненадолго прервался, чуть сдвинув брови, а Портгас негромко хмыкнул: — Ты много знаешь. — Люблю загадки, — осклабится Дофламинго в ответ и, подперев подбородок ладонью, задумчиво произнёс: — Очевидно, что «С» должна относиться к Мугиваре Луффи, но только я не могу понять как, — Дофламинго неожиданно почувствовал себя раздосадованным из-за этого и хмуро поинтересовался: — Это первая буква его прозвища? Второго имени? — Ну, почти! — Эйс вновь расхохотался и, вытирая невидимые, такие же призрачные, как и он сам, слёзы, наклонился, заговорщицки поделившись: — В детстве я дразнил его, называя плаксой. Луффи страшно бесился, но, честно говоря, иногда я просто не мог отказать себе в удовольствии, — шаловливая ухмылка на губах чуть поблекла, теперь больше походя на нежную грустную улыбку. — Хотя, думаю, сейчас прошло много времени. Наверняка он стал чертовски сильным и вряд ли позволяет себе пускать слёзы. — Но только не перед тобой. Ну, или мальчишкой Сабо, — усмехнулся Дофламинго и, поймав вопросительный взгляд Портгаса, пояснил: — Даже если он вырос и научился сдерживаться при других, в глубине души остался таким же. Может, он больше не расплачется на пустом месте, или перед незнакомцами, или даже сокомандниками, но, готов поспорить, что со своими старшими братьями Мугивара будет открыт точно книга. Я понял это ещё на Дресс Розе… Нет, пожалуй, уже в Маринфорде, — Дофламинго замолчал, поджав губы, и прикрыл глаза, чувствуя сухость в горле — «Чёрт, выпить бы». Он прыснул в ладонь и, зажав рот, почувствовал, как плечи затряслись от пустого беззвучного смеха. Интересно, позволил бы себе Росинант заплакать сейчас? Сырой воздух рассёк практически бесшумный свист, и по всему телу прошлась мурашками влажная прохлада. …А он сам?.. — Твой братишка тоже часто ревел? Дофламинго поднял взгляд, сталкиваясь нос к носу с Портгасом, подлетевшим совсем близко и теперь с искренним интересом смотревшим прямо в глаза, — будь тот живым человеком, наверняка они бы ударились лбами, но сейчас его лишь вновь охватил мороз, вынудивший едва заметно поёжиться. — Пожалуй, — поговорил Дофламинго и, хмыкнув, неожиданно для самого себя добавил: — Роси мог разреветься из-за чего угодно: падения, неполучившегося рисунка, страха, чужих неудач… — он замялся: оставшиеся слова застряли в горле, грудь сдавило и Дофламинго был не в силах разлепить губы, чтобы произнести вслух. Смерть. Пытки. Горе. Убийство. Потери. Он сжал цепи до побеления костяшек и машинально убрал второй рукой пряди, прилипшие ко лбу из-за выступившего холодного пота. И вновь смерть. Дофламинго шумно сглотнул, с раздражением ощущая, как проклятая сухость не исчезает, и вздрогнул — Портгас, видимо, уловив его напряжение, острожно коснулся ледяными пальцами плеча и слегка сжал. — Что за?.. — пробормотал он, переводя взгляд с чужой руки на лицо напротив и обратно. — Как ты?.. — Могу, если сосредоточусь, — коротко пояснил тот, едва тронув большим пальцем бьющуюся на шее вену. На секунду Дофламинго захотелось разозлиться, оттолкнуть назойливого призрака, однако присутствие чёртового Портгаса чудным образом успокаивало. Дофламинго сердито зыркнул на него, чувствуя себя до отвратительного ребёнком, и, поскрипев зубами, немного нехотя продолжил: — Он всегда был мягким и чувствительным. Даже служба в Дозоре не смогла полностью искоренить это, — Дофламинго фыркнул — неприязнь всколыхнулась в нём лишь от одного названия, а вот Портгас на удивление оживился: — Ого, в Дозоре?.. Ох, точно, он упоминал… Но я забыл, до кого дослужился. — Коммодора, — отрывисто произнёс Дофламинго, невольно отмечая, что где-то на задворках сознания он смутно чувствует грёбанную гордость. Восторженное присвистнывание Портгаса только ухудшает ситуацию. — Круто! — он отлетел чуть подальше, но не успел Дофламинго обрадоваться, как мальчишка снова пристроился рядом — на этот раз сбоку. — У меня дедушка, ну, не совсем родной, ну… Гарп, ты знаешь, — Портгас сдул невесомую прядь со лба и зачем-то почесал затылок, умудряясь ёрзать даже в воздухе. — Короче, он тоже дозорный. И он тренировал Луффи и меня, прикинь? — Ммм, — невнятно промычал Дофламинго в ответ, но Портгаса это мало смутило — он, явно воодушевившись, продолжил свой рассказ, во всех красках расписывая, как они были вынуждены сдавать нормативы, как «чёртов старик» пытался пропихнуть их в морскую академию и даже как они угнали лодку дозорных, а потом получили взбучку. Поначалу Дофламинго особо не слушал, невпопад кивая и ощущая накатывающую волнами усталость, однако после слов «И тогда мы стащили значки и фуражки капитанов» стал внимательнее и постепенно вник в увлечённый монолог, временами чувствуя, как на губах мелькает что-то, отдалённо напоминающее нормальную улыбку. Портгас говорил ярко, с экспрессией, иногда сам задыхался от хохота, прерываясь на пару минут, а потом продолжал — такой радостный, счастливый, живой: Дофламинго видел, как с бледных губ срывается морозный пар, тут же рассеивающийся пылкими словами и безудержным смехом. Впервые время стало настолько неощущаемым — внезапная встреча и кажущиеся сюрреалистическими разговоры захватили с головой, и Дофламинго, как бы ни хотел остановиться, прервав поток бесконечных восклицаний и восторгов, не мог перестать слушать, изредка вставляя комментарии и усмехаясь. Он поражался тому, как призрак одним своим нахождением здесь умудрялся и увлекать, и раздражать одновременно. Казалось, они просидят так минимум вечность, но в один момент Портгас с сожалением и явно нехотя сообщил, что должен уйти. — Пора, — тяжело вздохнул он, качнув головой, и угрюмо уставился на истончающиеся запястья. — Умение быть в мире живых пока не подвластно мне полностью. — О, — Дофламинго только поджал губы, подумав о том, что хотя бы немного развеялись царящие в камере мрак и тоска, и этого, вероятно, хватит ещё на долгое время, но Портгас, этот несносный мальчишка, прежде чем исчезнуть, растворившись во мглистом дымке, весело помахал ему рукой, выкрикнув задорно-предупреждающее: — Но я ещё обязательно появлюсь! А потом ещё раз… И ещё раз!.. Последнее слова немного смазались — он уже успел испариться, — однако Дофламинго всё прекрасно понял и, резко выдохнув, вздрогнув от того, насколько громким показался этот звук в опустевших подземельях, широко ухмыльнулся, привычно облизываясь. Это обещало быть как минимум интересным.

***

— Он так часто сводил меня с ума!.. Портгас улёгся на спину прямо в воздухе, закинув на ногу на ногу, и расхохотался, прежде чем продолжить очередную историю. Он вновь прилетел, так и не нарушив данного в первый раз обещания, и, если Дофламинго не изменяла память, это была их уже двадцатая встреча. За это время он успел приспособиться, привыкнуть и даже почти находил присутствие Портгаса здесь не таким уж и досаждающим: тот вскользь делился новостями с того света, тепло отзываясь о Белоусе и матери, уклончиво рассказывая о Росинанте, с которым стал постоянно общаться, и не переставая сетовать на «дрянного папашу», а потом, явно более радостный и окрылённый, принимался болтать; в основном без устали трещал о братьях, особенно Луффи: рассказывал о ерунде, которую они вытворяли вместе, об охоте в лесу и вылазках в город; иногда его лицо темнело: Дофламинго отчётливо видел, как опускаются уголки губ, а взгляд становится пустым — обычно Портгас запинался, порой замолкая полностью, а иногда продолжая, но гораздо тише. В такие моменты Дофламинго не мог не сдержаться и тоже начинал говорить: о счастливом безмятежном детстве на Мари Джоа, передрягах, в которые они с Росинантом не уставали попадать, — Портгас заметно веселел, слушая про эти приключения, — или тяжёлой жизни на свалке — тогда он обычно подсаживался чуть ближе, выражая молчаливую поддержку, изредка похлопывая слабо улыбающегося Портгаса по плечу. Они делились грустью, горькими воспоминаниями, былыми страхами — и на душе становилось не так тяжко. Самым приятным было то, что рассказать можно было действительно о чём угодно: вечному заключённому и призраку не нужно бояться, что кто-то использует слабости против них; люди, опустившиеся на самое дно, даже мысли не допускают, что единственный собеседник рассмеётся в лицо — это просто бессмысленно. С каждой новой беседой Дофламинго чувствовал всё сильнее, как, несмотря на массу различий, он и мальчишка — «Кто бы мог подумать» — чертовски похожи; обоим были знакомы беспокойство старшего и безумная любовь, почти одержимость дорогими братом, оба знали, как больно терять. Дофламинго успокаивало, что Портгаса не ужасали его мысли и поступки, а мальчишка, кажется, просто радовался, что нашёл того, кто способен по-настоящему понять. Они становились ближе и ближе —настолько, что однажды впервые за долгое время Дофламинго захотелось искренне и не «по-идиотски», как выражался Крокодайл, улыбнуться — что ж, вероятно, это можно было считать чем-то вроде сомнительного прогресса. Иногда Портгас уходил от их главной темы, нагло устраивал голову на чужих коленях и начинал трепаться обо всём на свете; как-то раз Дофламинго на свою беду поинтересовался, нелегко ли быть призраком, а мальчишка, решив, что ему дали карт-бланш, начал страдальческим голосом перечислять все недостатки, в особенности жалуясь на еду, вернее, невозможность есть. — Я так соскучился по бхут джоколии! — завывал Портгас и хватался руками за живот, как будто тот действительно мог заурчать. — Ты даже не представляешь! Но Дофламинго как раз-таки представлял, предполагая, что его желание урвать хоть одного лобстера не меньше, чем у Портгаса — заглотить свой обожаемый перец, и вздыхал, ероша эфирные волосы на лохматой голове, хмурясь и кусая губы. Он давно привык держать любую ситуацию под контролем, управляя окружающими, точно марионетками, но эти задушевные разговоры, неожиданные откровения и прохладные прикосновения выходили за рамки, не подчинялись, и Дофламинго всё ярче ощущал, как просто позволяет новой волне, тянущей за собой непредсказуемость и хаос, подхватить себя, чтобы унести куда угодно — даже в открытое, полное неизведанного море. Это заставляло нервничать, напрягало… и пугало. И хуже было только то, что Дофламинго в глубине души с ужасом отчётливо осознавал, что не имеет ничего против. Что в первый раз хочет сыграть в игру, не зная, выйдет ли он из неё победителем, проигравшим или останется с ничьей. «Время… покажет».

***

Портгас продолжал наведываться к нему, всякий раз появляясь внезапно, неизменно смеясь: низкие, слегка свистящие звуки разносились во влажной мгле, отскакивая от грубо обтёсанных камней и толстых прутьев решёток; они стали одними из немногих изредка, но постоянно наполняющих полумёртвый шестой уровень жизнью, и Дофламинго всегда прислушивался к ним, ценя каждое мгновение, — звонкий мальчишеский голос приносил с собой запах океана, свежего ветра и привкус свободы: она оседала на губах вместе с морской солью, и он проводил по ним языком, жадно слизывая остатки далёких юношеских воспоминаний. — Знаешь, ты странный, — однажды сказал Портгас, сидя на невидимом стуле и болтая ногами — ещё одна дурная привычка. — Совсем не такой, как о тебе говор…ят. Он слегка запнулся на последнем слове, но Дофламинго то ли не обратил внимания, то ли не посчитал это значимым — и даже не рассмеялся в своей привычной манере, только криво улыбнулся, издав что-то похожее на хриплый кашель. — Люди меняются. Раньше бы он, по правде говоря, посчитал это чушью, но сейчас был вынужден признать — возможно, ошибался; самую малость. — Особенно, когда им больше нечего терять, — смех всё-таки вырвался из груди, но очередная попытка скрыть настоящие эмоции не слишком удалась — сиплый голос едва заметно дрогнул. В нём проскользнула горечь. Портгас открыл рот, намереваясь ответить, но, немного подумав, просто поджал губы и подлетел ближе, аккуратно устроив свою ладонь на чужом огромном плече. Дофламинго не дёрнулся — уже привык; только мимолётом подумал, что Портгас может порадоваться за бестолкового младшего братца: у него были друзья, его сокомандиники и союзники. Он ещё мог сполна познать это душераздирающее чувство опустошения и бессилия — и наоборот, радости и непередаваемого наслаждения, чертовски близкого к счастью, а может, им и являющегося. У Мугивары Луффи была жизнь, и, должно быть, это отчасти объясняло такую поразительную бодрость Портгаса, остающегося полным страсти, даже когда тело давно остыло, а прикосновения стали обжигающе холодны. У Донкихота Росинанта была застывшая улыбка на губах, лицо, обрамлённое кровью, глубокие печальные глаза и покинувшая этот мир израненная душа; у самого Дофламинго немногим больше — только сломанные очки с разлетевшимися вдребезги цветными стёклами, да и взгляд был скорее уставшим, а душа — раскромсанной на мелкие кусочки. — Ха, — усмехнулся Портгас, но в хриплом шёпоте не слышалось ни капли веселья — так чуждо и непривычно для него. Тогда они ещё долго не разговаривали: молча сидели рядом, едва соприкасаясь руками, и ловили звуки, разбавляющие звенящую тишину. Дофламинго старался сконцентрироваться на счёте, иногда рассеяно стучал пальцами по толстым цепям, опутывающим тело, и поглядывал в сторону неподвижного Портгаса, гадая, о чём же тот думает, и даже размышляя, не спросить ли его, однако так и не почувствовал подходящего момента; а спустя время мальчишка просто встал и, невесомо коснувшись прохладными кончиками пальцев щеки, растворился, оставив после себя только всколыхнувшую вечную темноту белую дымку и слова, потонувшие в их затяжном немом разговоре. Дофламинго ещё долго сидел, не шевелясь, уже в одиночестве, и думал, что слишком давно не вёл настолько откровенных бесед, но уже не удивлялся — только хрипло усмехнулся, дёрнувшись, когда собственный голос эхом разошёлся по шестому этажу. Он уже почти смирился с тем, что с появлением Портгаса Д. Эйса всё прошло по наклонной гораздо быстрее, чем можно было предположить.

***

— А если бы… он предал тебя, смог бы убить? После их скомканного диалога и затянувшейся игры в молчанку прошло достаточно времени, за которое и Дофламинго, и, вероятно, Портгас почувствовали, как что-то изменилось: незатейливо, будто взметнувшиеся от резкого порыва ветра и медленно-медленно осевшие вниз игральные карты, легко, точно песок, проходящийся сквозь пальцы, неуловимо, как тень, отбрасываемая игривым, практически бесшумным призраком — он тускло сиял в темноте, а когда смеялся, невесомое тело вибрировало, пока клубы мягкого тумана расходились по всей камере, исчезая в тёмных углах. Дофламинго любовался им в такие моменты — и нынешний, когда Портгас смял свою шляпу, нервно хохотнув, не стал исключением; впрочем, сегодня помимо обычного удовольствия он испытывал неприятное, гложущее изнури волнение, перемешанное с… чем? Дофламинго никак не мог понять. — Мы что, играем в двадцать вопросов? — Портгас пытался перевести всё шутку — ничего нового. Он не большой любитель настолько серьёзных разговоров, это Дофламинго успел выяснить достаточно давно — как и узнать о предпочтениях в еде, «самом классном острове в мире!», самой удобной позе для сна… Ему чертовски захотелось мучительно застонать. — Если хочешь, — он повёл плечом, то ли от холода, то ли от беспокойства, и услышал в ответ тяжёлый вздох; ничего удивительного. — Просто подумай над этим малость. Можешь вслух, — милостиво разрешил Дофламинго, скрестив руки на груди, — Портгас выглядел всё более встревоженным и напряжённым, а ему самому теперь очень уж хотелось узнать, куда всё это приведёт. Интересно, когда он стал позволять волнам беспрепятственно уносить себя? — Мне даже представить подобное трудно, — признался Портгас спустя несколько минут тишины. — Это словно невозможно. Ведь Луффи, да и Сабо тоже… Они же мои дорогие братья, я столько всего для них… Никто не посмел бы так низко… — Посмел бы, — отчеканил Дофламинго, возможно, слишком жёстко и громко, однако, увидев чужое выражение лица, неожиданно для самого себя тотчас исправился: — То есть… мог бы посметь. Теоретически, — добавил он, надеясь, что… Что? На что он, чёрт возьми, надеется? Что не задел чувств мальчишки-призрака? Какой же бред. Дофламинго без капли жалости мысленно отвесил себе оплеуху. — Прости, я забыл, — пробормотал Портгас, отводя куда-то взгляд. Он замолчал на некоторое время, и Дофламинго не без недовольства подумал, что, должно быть, тот уже успел обсудить это с Роси и теперь собирается сморозить какую-нибудь глупость в духе «у него не было выбора» или «ты всё не так понял». К своей чести, Портгас не выдал ничего подобного — только посмотрел как-то сумрачно и тоскливо, даже скорбно. Его лицо болезненно искривилось. — Не думаю, что могу судить — «И на том спасибо», — потому что не был на твоём месте. «Как разумно, — пронеслось в голове у Дофламинго, и он беззвучно зло хохотнул. — Какая жалость, что этого практически никто не понимает». — Но я знаю, что не был бы способен убить брата, даже если бы он воткнул мне нож в спину, — твёрдо закончил тот, сжав призрачные кулаки, а Дофламинго только сполз чуть ниже по стене, едва слышно хрипя от неестественного веселья и жалея о невозможности как следует закурить. Он не собирался пытаться объясниться перед мальчишкой, не говорящим прямо, но намекающим: «В глубине души я считаю, ты поступил неправильно», потому что тот ясно дал понять, что не был на его месте, а это значит, его мнение было не так существенно — в этом вопросе. — Понятно, — равнодушно обронил Дофламинго скорее для эфемерного приличия, больше по привычке, и Портгас пробубнил что-то вроде «извини» в ответ. «А Мугивара смог бы?» На несколько секунд Дофламинго действительно задумался над этим, но в конце концов медленно покачал головой — вряд ли. Скорее всего, сначала не верил бы, может быть, ввязался в бой, а после… плакал. Много и долго, безуспешно стараясь задушить слёзы в присутствии товарищей, натягивая шляпу на глаза пониже, а может, плюнув бы на всё и, обессиленно опустившись на колени, закричав до хрипоты, содрав горло, чувствуя, как щёки становятся мокрыми и горячими. Дофламинго помнил, как плакал он сам. — Я обещал себе, — внезапно сказал Портгас, нарушая повисшую в воздухе тягость, — что проживу жизнь без сожалений. Но… если всё же попытаться выделить главное, о чём я действительно мог бы… жалеть, то это безмолвие. Дофламинго, прищурившись, посмотрел на него — Портгас, осев на холодный камень и подтянув колени к животу, пялился в пустоту, странно улыбаясь, однако, почувствовав на себе взгляд Дофламинго, моргнул несколько раз, поднял голову и, уже глядя на того, продолжил: — Когда… у меня появилось много времени на раздумья, я понял, что это, как, — Портгас чуть запнулся. — М… Вызывать противника на дуэль, заковав себя в наручники из каэйросеки, будучи фруктовиком. Дофламинго, услышав последнюю фразу, фыркнул, закатив глаза, а Портгас замахал руками в своей привычной манере: — Нет, я серьёзно!.. И не смотри на меня так, ты ведь наверняка сам того же мнения. Мальчишка скрестил руки на груди, с вызовом посмотрев на Дофламинго, но тот лишь тихо вздохнул. Сравнение, безусловно, дурацкое, но по сути Портгас действительно прав: Дофламинго вздрагивает, сжимает кулаки, закрывая глаза, и прерывисто дышит — он больше не в Импел Дауне, не чувствует сырости, холода, а ещё по-прежнему ощущает, как сильно сдавливает сердце. Они вдвоём сидят в гостиной, продуваемой тёплым октябрьским ветром — Росинант курит, выпуская кольца дыма в пропитанный сладковатым запахом цветов и свежестью воздух, танцуют на прозрачной пепельнице блики золотистых лучей, а сам Дофламинго чувствует всё ту же невыносимую сухость в горле, не в силах выдавить из себя ни слова, даже пошевелиться — только редко глубоко дышит, пытаясь просто насладиться отведёнными прекрасными минутами и в то же время считая секунды, мучительно ожидая момента, когда всё разрушится. Он ждёт и не может оторвать взгляда от тонких, изящных, перемотанных кое-где бинтами и исписанных чернильной краской пальцев. Росинант только пишет. И молчит. Всегда молчит — безмолвствует. …Дофламинго рвано выдохнул, закрыв лицо руками, сжимая ладони. Даже спустя столько времени, даже когда уже столько всего произошло, он по-прежнему снова и снова спрашивал, что было бы, если хоть один из них заговорил? Если бы Росинант тихо сказал что-то вроде: «Ты хочешь поговорить об этом?», если бы Дофламинго смог снять очки и, посмотрев прямо в карие глаза напротив, медленно отчётливо произнести: «Я правда очень скучал. А ты?», ничего не стыдясь и не боясь. Если бы они сделали хоть что-то — в той солнечной гостиной, наполненной цветами и ветром, ароматами дорогого вина и табака, на палубе Нумансии в ночь, когда звёзды сияли особенно ярко, а победа над вражеским флотом была так сладка, в коридоре возле спальни Дофламинго, на кухне, где они столкнулись, когда Росинант пил кофе, читая газету, а Дофламинго пришёл заварить себе чаю, потому что опять не мог уснуть. Хоть что-нибудь. «Безмолвие — это предательство, Портгас», — он невесело усмехнулся, покачав головой. Себя. — Эй, Дофламинго, — непривычно хриплый голос мальчишки раздался совсем близко, а сам он стиснул до ужаса ледяными сейчас пальцами предплечье, надтреснуто улыбнувшись — словно был отражением того бесшабашного, радующего любой мелочи и невероятно опасного Портгаса Д. Эйса, бесцветным и мерклым, как свет, отражающийся от пыльного зеркала. Он не знал предательства родного брата, но зато он знал страдания с болью и — да — гадкое чувство сожаления, от которого бежал всю жизнь, — а поэтому лишь опалил прохладным дыханием открытую шею и прижался ближе всем телом, стараясь сконцентрироваться, чтобы не пройти насквозь. …Дофламинго тихо охнул, напрягшись и с удивлением оглядев Портгаса, однако спустя несколько секунд расслабился, откинувшись на твёрдую стену и, не сдерживаясь, громко с горечью рассмеялся. Вышло жутковато, но, кажется, не так уж и безумно.

***

— Тут мерзко, — поделился Дофламинго спустя нескольких дней, — или недель? —когда Портгас явился к нему после их последнего и, должно быть, самого нелёгкого разговора, а теперь просто забавлялся тем, что пролетал между прутьями клетки, выписывая невидимые восьмёрки. Как будто ничего и не было. — Ужасно холодно, сыро и… — он немного помолчал, раздумывая, но всё же добавил: — Мне не приносят есть и пить уже чёрт знает сколько времени. Хотя, говоря начистоту, не особо-то и хочется. — Правда? — Портгас чуть склонил голову, внимательно разглядывая его. — И сколько ты уже так сидишь? — Не знаю, — ответил Дофламинго, чувствуя, как становится неуютно от собственной честности. — Я давно перестал считать. Остановившись, Портгас повис в воздухе ногами вверх, скрестив руки на груди и сморщив нос. — Всё в твоей голове, — наконец сказал он, и Дофламинго захотелось съязвить, однако, взглянув на Потргаса, он понял, что тот был совершенно серьёзен. — По-твоему, я не пытался представлять, как нахожусь в каком-то приятном месте, не пытался отвлечься? — поинтересовался Дофламинго с нескрываемой досадой. — Это не помогает, чёрт возьми. — А это и не поможет, — хмыкнул Портгас, подлетев ближе и замерев буквально в нескольких сантиметрах от чужого лица. Дофламинго подавил в себе внезапно вспыхнувшее желание отшатнуться. — Закрой глаза, — попросил-приказал мальчишка. — И не парься, я ничего не сделаю тебе — да даже если бы и хотел, не смог бы. Дофламинго нервно усмехнулся, поёрзав на месте, но всё же сделал, как было сказано, тотчас почувствовав прикосновение прохладных ладоней на щеках. — Расслабься, — голос Потргаса звучал сухо и шелестящие: словно старые опавшие листья хрустели под ногами, в лишний раз напоминая о том, что всё вокруг невечно. — Подумай, что ты лёгкий, как пушинка. Тебя больше ничего не держит. Ты спокоен и… волен. Дофаминго уже было собирался сказать что-нибудь ехидное, но ощутил палец на своих губах. — Тш-ш-ш… Ледяной шёпот, мягкий дым, исходящий от призрака, и едва чувствующийся контакт — отчего-то всё это постепенно навевало странный всеобъемлющий покой, и Дофламинго даже не заметил, как мерзость перестала быть значимой, а холод более не ощущался — будто бы он сам стал им. — Ты что-то сделал со мной, — тихо выдохнул он, и слова прошли сквозь Портгаса паром. — Эти твои фокусы… — Я ничего не делал, — покачал головой тот. — Говорю же, всё в твоей голове. Тебе нужен был лишь кто-то, способный помочь переступить через фантомные ощущения, — только правильные слова, не более. Дофламинго нахмурился, пристально глядя на Портгаса, однако мальчишка лишь смотрел на него с застывшей улыбкой, едва заметно покачиваясь в воздухе. Молчание ненадолго повисло между ними, и в эти мгновения Дофламинго как никогда явно слышал мерные удары о каменный пол капель, стук собственного сердца — или это звон в ушах? Он уже хотел сказать — что угодно — Портгасу, показательно шумно вздохнуть или хотя бы поскрежетать оковами, но тот неожиданно отстранился и, отлетев на пару метров, произнёс: — Я больше не буду приходить сюда. На секунду Дофламинго словно окаменел, слыша, как в голове эхом отдаётся эта короткая, но так много значащая фраза, после чего решил всё же сдержанно поинтересоваться, привычно бессмысленно улыбаясь: — Почему? Портгас едва заметно усмехнулся, будто заранее знал, что услышит в ответ, и произнёс: — Мне, как и тебе, не нравится здесь, — он непринуждённо пожал плечами, будто говорил о погоде или какой-нибудь ерунде. Дофламинго почувствовал резкий прилив раздражения, даже злости, видя такую беззаботность, и ощутимо скрипнул зубами — Портгасу, однако, казалось, было абсолютно всё равно, что выводило из себя только больше. Он уже хотел выплюнуть хоть одну ядовитую колкость, не зная, не понимая, как справиться с неожиданным наплывом таких разных эмоций, однако мальчишка опередил его: — Думаю, мы могли бы встречаться в других местах. Конечно, я говорил, что обычно там скука смертная, — с прозрачных губ сорвался тихий смешок. — Но с тобой будет лучше. Уверен. Дофламинго сжал губы в тонкую полоску, с недоверием посмотрев на Портгаса. Всё это больше и больше подходило на один из его дурацких розыгрышей, которые мальчишка всегда затевал с серьёзным лицом и держался до последнего. — Что ты несёшь? — он начинал закипать, ненавидя себя за это, а Портгас только смотрел, неотрывно и выжидающе. — Всего лишь предлагаю уйти отсюда. Могли бы и раньше, но вряд ли бы ты согласился с незнакомым призраком… — мальчишка тихо вздохнул, а Дофламинго почувствовал, что ещё немного, и он действительно сорвётся; Портгас что, окончательно спятил? Или ослеп от собственной белизны? Дофламинго крепко стиснул зубы, уже намереваясь высказать, всё что он думает по этому поводу, но мальчишка засмеялся — тихо и как-то отстранённо, почти потусторонне, вызывая холодок, легко пробежавшийся по позвоночнику. — Твои руки. Посмотри. Несколько секунд Дофламинго буравил Портгаса мрачным взглядом, однако после всё же опустил его ниже, поднимая ладони ближе к лицу… и замирая. Мысли в голове на мгновение остановились, а затем принялись вертеться с бешеной скоростью, обрывками вспыхивая в помутневшем сознании. Дофламинго пару раз беспомощно открыл и закрыл рот, не в силах выдавить ни звука, сжал худыми пальцами подржавешие цепи и почти дёрнулся навстречу Портгасу, желая как минимум заставить его нормально объясниться, как максимум — прикончить к чертям собачим, однако не успел. Горяче-ледяные губы внезапно коснулись его собственных — едва ощутимо, но Дофламинго на мгновение показалось, что к щекам, кажется, немного прилила краска — в последний раз такое случалось, когда ему было двадцать три или около того: он проснулся от жаркого сна, в котором милый Росинант крепко прижимал его кровати и жадно целовал, не стесняясь кусать губы и иногда нехотя отрываясь, чтобы шепнуть — почему-то во снах Росинант всегда разговаривал — в алеющее ухо что-нибудь непристойное, пока Дофламинго задыхался от удовольствия, лихорадочно слизывая кровь и осевший сигаретный пепел. Это был хороший сон, но уже через год Росинант предал, а Дофламинго убил — и с тех пор видел только кошмары. — Всё в порядке, — на грани слышимости произнёс Портгас, заключая его в призрачные объятия — словно окунул в знакомый спайдермайлский утренний белёсый смог. Дофламинго крупно вздрогнул и закрыл глаза, чувствуя, как тело постепенно становится поразительно лёгким, а тупая боль, терзавшая его до этого каждый день, медленно, но верно отступает, будто он выздоравливает после затяжной болезни. Портгас продолжал шептать что-то успокаивающее, но Дофламинго не вникал, просто наслаждаясь, как чужой голос звучит совсем близко. Он замер, сидя абсолютно неподвижно, чувствуя, как с каждым мгновением его мысли и эмоции уносятся всё дальше и дальше, словно воспаряя; неприятные ощущения неотвратимо исчезают, словно их никогда и не существовало, — кажется, что бриз ласкает потрёпанную одежду, тоже что-то говоря, как и Портгас, мягкое и негромкое. Он плавно взмывает в небо, цепляясь нитями за перьевые облака, двигается изящно и не торопясь, будто танцует среди мерцающих звёзд, вдыхая разряженный воздух, — шуба развевается на ветру, и Дофламинго кажется, что за спиной расправляются крылья. Он всегда был уверен, что нет ничего прекраснее таких ночей, и только сейчас осознал, как же скучал по этому. Чертовски сильно скучал. …Когда Дофламинго открыл глаза, он уже всё понимал — даже слишком хорошо. Никаких сомнений и недомолвок, разве что бьющийся где-то на задворках сознания риторический вопрос: «И почему я раньше не понял?» Портгас внимательно оглядел его и, видимо, поняв что-то для себя, тихо усмехнулся, протянув руку: — Эй, ты свободен, — он протянул руку, обхватывая узловатыми пальцами чужую ладонь. — После всего… Как теперь ощущения? Скажи, нравится? Мальчишка явно был доволен — собой в том числе — и веселился, ожидая реакции, но Дофламинго ничего не ответил — только сжал руку Портгаса и улыбнулся, наконец-то широко и счастливо.

***

Мартовские робкие лучи солнца мягко скользили по влажным, поблёскивающим от недавнего дождя и морских брызг каменным мощёным дорожкам, ведущим в здание тюрьмы, когда дозорный Джайнт подбежал к своему товарищу Футсу, запыхаясь, говоря сбивчиво и торопливо — совсем неподобающе для лейтенанта: — Его наконец-то привезли! Футсу, недавно принятый на службу рядовой, отставил метёлку в сторону и едва склонил голову, сухо интересуясь: — Кого? — Ты что, не слышал? — Джайнт почти задыхался от возбуждения и восторга; зажмурившись и звонко чихнув из-за яркого света, отразившегося от лужицы рядом, он поправил съехавшую кепку и продолжил: — Пирата с наградой в миллиард белли! Последнее слово заглушил протяжный гудок со стороны порта, куда сейчас прибывали новые корабли для охраны, но Футсу и так всё прекрасно понял — впрочем, его подобное мало интересовало. Он мельком посмотрел на почти безоблачное, налившееся густым синим цветом небо, и перевёл взгляд на Джайнта, явно ожидающего бурной реакции. — Ничего себе, — выдавил он, кривовато улыбнувшись. Вряд ли этого было достаточно, но Футсу не то чтобы был способен на большее. Он коротко отрывисто кивнул, не зная, как ещё лучше закончить этот разговор, и вновь обхватил пальцами узкое древко метлы — нужно закончить с уборкой до того, как мисс Кибиши устроит ему разнос, а потом можно будет впервые за долгое время развалиться на небольшой лужайке неподалёку, вдохнув запах полевых цветов и подставив лицо ласковому солнцу. Футсу был правда счастлив этому, ведь раньше погода здесь царила просто ужасная: холодный дождь вперемешку с мелким градом почти каждый день обрушивался на них, яростные порывы обжигали кожу, а по вечерам оставалось только прятаться в комнате под одеялом вместе с кружкой горячего чая и сквозь маленькое замызганное окно наблюдать за нарастающим штормом. Эта аномалия была настолько внезапной, затяжной и необъяснимой, что её обсуждали даже капитаны и тюремные надзиратели, хмурясь, смотря с тревогой и вечно звоня кому-то по денденмуши. Коммодор Юку считал это проделками морского дьявола, господин Сивд, известный метеоролог с Погодии, винил во всём недавние крупные извержения вулканов, а Футсу, время от времени задиравший голову и ловивший капли языком, про себя думал, что, должно быть, Небеса просто плачут — и никто не в силах их утешить. — Да не говори! — Джайнет, вероятно, решил проигнорировать чужие вялость и явное отсутствие энтузиазма и, понизив голос для пущего эффект, добавил: — Представляешь, он будет первым заключённым шестого уровня за последние пять лет, — маленькие чёрные глаза лейтенанта аж блеснули — хотя, наверное, это всё была игра света. — Жуткий тип! С причала донеслись чьи-то крики-приказы и звон колоколов, чирикнули птицы рядом, заливаясь трелью, а Футсу, натянув свою кепку пониже, только тихо вздохнул, пожав плечами и бросив из-под козырька ещё один взгляд на поразительно спокойное чистое небо. — Да. Пожалуй.