Там, где твой дом

Когда Кавеху сказали о том, что ему нужно сменить место жительства: он сломался. Он давным-давно потерял свой дом: когда умер отец, когда уехала его мать, но всегда находил… некоторую отдушину в том, что у него остался дом — их дом, в котором когда-то жила большая счастливая семья. С годами и этого не осталось, и он продал дом, заменив его небольшой койкой в общежитии. Осталось… так мало личных вещей. Лишь небольшой полагающийся ему шкаф, пара коробок с мамиными вещами, да старенький ноутбук. Соседи по комнате несколько сглаживали его одиночество: приглашали на вечеринки, устраивали чаепития в комнате, когда они не были заняты зубрежкой, и были настолько приветливы, насколько могли. Не семья и не дом, но ставшие привычными люди. Оплот… стабильности и безопасности, в котором Кавех мог видеть родное плечо. Однако вскоре и это было разрушено. — Я съезжаю, — пожал плечами первый сосед, когда пришел в комнату. Так легко сказал, будто о погоде сообщил, будто это что-то настолько неважное и очевидное, на что не стоит обращать внимания. — Жаль, — пожал плечами второй сосед. А Кавех сидел молча, пытаясь спрятать взгляд: каким же его сосед оказался предателем. Он предал их «дом» — устои, дружбу, счастье. Он лишил Кавеха пола под ногами и стабильности, которую он жаждал найти с самого ухода матери. — Я буду скучать, — с улыбкой сказал он соседу и отвернулся, сгорбившись за рабочим столом. «Все меня покидают, — подумал он. — Рано или поздно, все они…» Когда он взглянул на оставшегося с ним человека, с которым ему предстояло жить в комнате, он увидел там лишь скуку и безразличие. Этот человек не имел никакого понятия, что архитектор чувствовал в те минуты. Даже не пытался понять. Он тоже был предателем. Вечер прошел для него в оцепенении: в слезах и горьком вине, на которое он спустил свои последние деньги. Не зря купил, как чувствовал. А второй сосед все также молча поглядывал на него, не делая никаких попыток приободрить. И, будто бы ему было недостаточно страданий — страха перед неизвестностью, перед вырванной частичкой его и так растерзанной души — к ним в комнату заглянул комендант и сообщил куда более устрашающую вещь: — Я вас расселяю, — сказал он, проигнорировав ошеломленные лица двух жильцов. — Мне нужны комнаты, поэтому раскидаю вас по этажам… Как-нибудь разберемся. Раскидает. Как дети раскидывают игрушки в детстве. Как люди беззаботно выкидывают мусор на улицу. Просто так взять и, не обращая никакого внимания на чужие чувства, выкинуть их обоих по разным комнатам, к совершенно чужим незнакомым людям. С вещами, как с вокзала, с сумками, и пустотой в душе. — Давно пора валить из этой шараги, — когда комендант ушел, сказал… возможно, больше уже и не сосед Кавеха. Повозмущавшись немного, он довольно быстро пришел к осознанию своей участи и смирился с ней, вновь расслабившись на своей кровати. — Жаль, возможности нет. Кавеху хотелось кричать: «Как ты не понимаешь?!» Почему ты не ценишь все то, что есть у нас сейчас? Почему, черт тебя дери, это волнует только меня? Почему, почему, почему… Неужели только он чувствует боль и страх, когда ему говорят уйти со своего места — привычного, безопасного? Однако вместо этого он слабо улыбнулся и зачесал волосы назад с легким смешком. — Тогда, может, снимем квартирку вместе? — подмигнул он. Сердце вновь больно кольнуло, когда он увидел в глазах соседа не просто сопротивление одной только мысли жить с ним, но и непонятное отвращение. А был ли его дом реальным? Или все это — маленькое пространство только для них троих — он выдумал сам и затерялся в собственной иллюзии? Когда он был маленьким, его отец ушел в пустыню и умер. Когда он поступил в архитектурный, его мать сбежала в Фонтейн к другому мужчине. Когда он был близок к тому, чтобы закончить Академию, его покинули люди, которых он считал родными. Переезд свершился в кратчайшие сроки — буквально один день и он, с вещами наперевес, бегает из одной комнаты в другую, неловко улыбаясь всем, кого видит на своем пути. Новым соседям тоже улыбается, тщательно скрывает свою тревогу, но он боится — так боится, как боялся своего первого дня в общежитии. Возможно, и тогда он так сильно не боялся. Кто знает, как было тогда — все плохое быстро забывается. Но плохо ему сейчас, хотя он улыбается и отпускает шутки. Отпускает своего — теперь уже старого соседа — в другое место и поджимает губы, когда видит, что тот с улыбкой входит в новую комнату. Каким же отвратительно спокойным был этот человек. Каким же нервным — до трясучки в коленях, — был Кавех. Закинув последнюю коробку в шкаф он махнул ключами от новой комнаты в руках и махнул рукой новым соседям — у него не было никакого желания с ними общаться и знакомиться. Это не его люди, не его место. Он просто оказался там, где не должен был, и чертова жизнь снова пытается заставить его приспособиться к этому, смириться с новой потерей в своей жизни. Хотя, казалось бы, что еще ему терять? Он сам не понял, как оказался в таверне, заказал у Ламбада бутылку вина и спрятался в самом дальнем ее уголке и залпом выпил первый бокал. Только тогда понял: он не ел уже полтора дня, и от того его еще сильнее пошатывает, пальцы не могут удержать бокал, тело, доведенное до предела, отвратительнейшим способом предавало его. А боль в груди и иррациональный страх не давали ему забыться ни на мгновение, сколько бы он ни выпил. К этому лишь добавилось отвратительное чувство тошноты. Если кто-то подходил, Кавех брал себя в руки и улыбался так, будто у него все хорошо, и он просто отдыхает, расслабляется, пока нагрузка по учебе позволяет денек посидеть за столом и выпить. После этого люди, обычно, понимали намек и уходили, счастливые, совершенно не подозревающие, что Кавех с каждой минутой разваливается все сильнее, рушится на мелкие осколки и истязает себя: не собирается есть, хотя вино буквально разьедает его желудок, не собирается вставать из-за стола до последнего: пока не выкинут. Вернется ли он ночевать в общежитие? Ни за что. Однако и тут ему не было покоя: к нему подсел тот самый человек. А он все такой же, хотя и подрос: серебристые, с салатовым отливом, волосы. Спокойный, твердый взгляд разноцветных глаз, облегающая одежда. За тот год, что они не общались, он раздался в плечах и стал еще более мускулистым, а лицо, ранее окрашенное невинными детскими щечками, стало острее. — Прекращай пить, — сказал он, сев напротив и сложив руки на груди. Когда к столику подошел официант, он заказал две шаурмы и легкие закуски, не обращая никакого внимания на пристальный взгляд старшего. — Решил отдохнуть в одиночестве — грозно процедил Кавех, но его, конечно, проигнорировали. — О, я тоже пришел отдохнуть в одиночестве, — безразлично сказал этот невыносимый… умник и откинулся на спинку стула. — Будем отдыхать вместе? Легко поднятая бровь, странно-игривый и в то же время беспокойный взгляд дали Кавеху ясно понять, что просто так от него он не избавится. Со вздохом он отставил бокал в сторону. — Чего ты хочешь, Аль-Хайтам? — спросил он, глядя на него. «Оставь меня в покое, — подумал архитектор. — Просто оставь меня в покое, дай мне утонуть…» — Я же вижу что ты себя сейчас заживо съешь, — Аль-Хайтам говорил вкратчиво, медленно наклоняясь к нему все ближе. — Ты… снова слишком много чувствуешь, Кави. Блондин ощетинился и сжал кулаки. — Извините меня за то, что я человек с чувствами, — процедил он. — По-другому не умею. — Извиняю, — фыркнул сереброволосый и отвернулся, чтобы забрать еду с рук официанта. — Поэтому сегодня я заберу тебя с собой. Кавех замер и недоуменно посмотрел на него, проигнорировав придвинутую к нему тарелку с едой. — Что?.. — тихо спросил он. — Я забираю тебя в свой дом на ночь, — сказал Аль-Хайтам. Он выглядел совершенно спокойным, уверенным в том, что Кавех согласится пойти с ним. Нет, не так. Он не спрашивал разрешения, он утверждал, от чего у архитектора по плечам пошла легкая дрожь. — Мы уйдем после того, как поешь. Кавех опустил взгляд вниз и ему действительно заказали шаурму — как он любит, без лука, с острым перцем. Отчасти было мило, что Хайтам помнит его предпочтения. Отчасти — страшно. Аль-Хайтам, — хотелось спросить Кавеху, — ты тоже хочешь стать моим домом, а потом уйти от меня? Но он не спросил. Вместо этого он обхватил пальцами золотистый лаваш и впился зубами в еду. Общество Аль-Хайтама в любом случае было лучше, чем совершенно незнакомые люди, захватившие его простра… стойте, это Кавех был захватчиком и новоприезжим. У Кавеха не было своего места — больше нет. Как только еда кончилась — Кавех ел без аппетита, но понимал, что если не поест, он банально грохнется в обморок, что принесет лишние проблемы Аль-Хайтаму — они вдвоем поднялись и спустились на первый этаж. Сереброволосый расплатился и подтолкнул Кавеха в поясницу на выход. — Я правда могу пойти к тебе? — сомневаясь, спросил архитектор. — Конечно, — пожал плечами тот. — Не вижу в этом ничего плохого. Блондин отвернулся и пошел вперед: он все еще помнил, куда идти. До того, как они поссорились, он часто бывал у Хайтама по работе или просто для отдыха, обычно забирая себе целый диван и валяясь на нем во всевозможных позах, пока работал или доставал своего друга. После ссоры… они оба не пытались друг с другом говорить, и от того стало еще более удивительным, что Аль-Хайтам не прошел мимо него. На улице архитектор задрал голову наверх, глядя на мириады сумерских звезд, высматривая глазами их собственные созвездия, как они делали раньше вместе. Аль-Хайтам повторил его жест и вдруг поднял руку вверх. — Вижу райскую птицу, — тихо сказал он, а сам повернулся к блондину. — А я сокола, — печально рассмеялся Кавех. Их созвездия все еще находились рядом друг с другом, будто сама судьба велела им оставаться вместе. Дом Аль-Хайтама остался все таким же, каким и был год назад. Казалось, это место забыло о самом понятии времени и не стремилось меняться. Все вещи на своих местах и, как бы ни пытался, Кавех не смог выцепить взглядом ни малейшего изменения. От этого ему стало так… спокойно. И хотя пожар в груди и бесконечная тревога все еще пожирали его, он впервые за последние дни смог вдохнуть полной грудью. Конечно, сереброволосый заметил то, как расслабились его плечи, и снова подпихнул старшего в поясницу. — Располагайся на диване, я налью нам чай, — приказал он и первый разулся. — Сегодня ляжешь в комнате для гостей. «Зачем ты все еще делаешь?» — хотел спросить архитектор, ощущающий фантомное прикосновение к своей спине. Но он лишь молча скинул ботинки и упал на диван, расслабляясь на нем. Архонты, он даже пах по-старому. Сандалом и Аль-Хайтамом, той приятной убаюкивающей смесью… Но Кавех не успел задремать, Аль-Хайтам вернулся раньше и поставил на стол пирожные — те самые, от которых в обычное время Кавех бы запищал в восторге. Сейчас он просто удивился про себя: Хайтам же никогда не ел их?.. — Теперь ты можешь мне рассказать, — сказал сереброволосый, когда тоже сел на диван. Их колени и плечи соприкасались, и даже волосы, казалось, иногда норовили зацепиться друг за друга длинными прядями. Кавех глотнул чая и отставил его, откинувшись назад. Их глаза встретились: его собственные, красные, беспокойные и без устали бегающие туда-сюда, и твердые двуцветные, внимательные, готовые выслушать любые беды архитектора и подбодрить. — Как же ты иногда невыносим, — захихикал Кавех и прикрыл лицо рукой, собираясь с мыслями. — Я всегда невыносим, — гордо сообщили ему, ни на секунду не отворачиваясь. Это высказывание словно сняло с Кавеха еще одну удерживающую его цепь. Теперь не нужно было прикладывать усилия, чтобы нацепить на себя улыбку. — Нас расселили, — честно сказал Кавех. — И я… — Тебе стало плохо, — кивнул сереброволосый. — Очень, — согласился Кавех. Задумавшись, он прикусил нижнюю губу и опустил голову вниз, но его прервал сам Хайтам, не дав уйти в свои мысли. Подхватив его под подбородок, он заставил архитектора снова посмотреть на себя и спросил. — Что ты чувствуешь, Кавех? Что ты чувствуешь, Кавех? Почему никто, кроме Аль-Хайтама, не спросил его об этом? Почему единственным, кто вообще смог узнать о его боли и переживаниях, оказался именно… — Мне страшно, — сказал Кавех отрывисто и прижался ближе к чужому телу, опираясь на крепкое плечо. — Мне тревожно, мне не нравится, я одинок, я потерян, и всем все равно… Хайтам, им настолько наплевать, что я… Слезы сами собой навернулись на его глаза и, прежде чем он успел запретить себе плакать, они большим потоком потекли по его щекам, скапливаясь на подбородке. — Я так устал от всего этого, — сказал он, пряча лицо в чужой груди, как ребенок цепляясь в его одежду. — Почему все, к кому я привязываюсь, так просто меня покидают? Настолько безразлично, будто я для них всего лишь пустое место… Аль-Хайтам над ним тихо зашептал глупости и прижал его ближе к себе, давая Кавеху возможность выплакаться в его плечо, выплеснуть все эмоции, что скопились внутри за последние несколько дней. С каждым разом, едва успокаиваясь, архитектор порывался подняться и извиниться за собственные слезы и жалость к себе — кто он вообще такой, чтобы говорить об этом, чтобы переживать из-за такой мелочи, как смена комнаты в общежитии, но… Он видел, что Аль-Хайтам не возмущается. Не хочет оттолкнуть его, не терпит из жалости. Он искренне хочет помочь ему справиться, пережить его трудности и, как может, поддерживает. — Ты можешь грустить столько, сколько хочешь, Кави, — сказал ему сереброволосый и снова прижал к себе, на этот раз устраивая его на своих коленях и поглаживая по волосам и спине. — Рядом со мной… ты можешь говорить обо всем. И Кавех рассказал ему — вообще обо всем. Об отце, о матери, о соседях… о самом Аль-Хайтаме, который, на самом деле, такой же предатель, как и все остальные. — Ты тоже оставил меня, — тихо обвинил архитектор. — Бросил. — Ты сам от меня ушел, — тихо возразил Аль-Хайтам. — Но я вернулся, как только ты снова почувствовал себя одиноким. — …Спасибо, — тихо сказал блондин. И в этом спасибо было вложено куда больше. Спасибо, что не бросил меня сегодня. Спасибо, что выслушал меня. Спасибо, что приютил. Аль-Хайтам, спасибо… спасибо, что ты со мной. *** Утром Кавех проснулся не в гостевой комнате. Его утро — впервые за долгое время доброе — началось с мерного биения сердца под ухом, теплой руки на своем плече и чувства безопасности, которое вернулось к нему, когда он уснул в чужих руках. Посмотрев наверх, он увидел разноцветные глаза и искренне улыбнулся. — Доброе утро, Аль-Хайтам. — Доброе, — кивнул сереброволосый и мягко надавил на его голову. — Полежи еще, сегодня никуда не нужно. Блондин кивнул и снова задремал на чужой груди, притираясь к ней щекой. Он еще не совсем погрузился в сон, когда услышал тихий шепот над собой. — Может, останешься у меня… насовсем? — спросил Аль-Хайтам. Кавех не смог сдержать сонную улыбку, но не сказал ни слова в ответ. На следующий день он перевез все свои вещи к Аль-Хайтаму и радостно прыгнул в его обьятия с самого порога. Возможно… возможно, именно здесь был его дом.