а дальше?

      за окном кружатся снежинки, падают на землю белыми лепестками, смешиваются с сугробами, превращаются в грязь и слякоть. по слякоти бегут люди, возвращаются домой к семьям, чувствуя на языке привкус наступающего года. окна зажигаются, на плитках закипают чайники, хлопают двери, гудят голоса, топают ноги в предпраздничной кутерьме.        кощей сидит за столом, тонет на дне рюмки, ему еще так мало, а кажется, что дальше некуда двигаться, только тонуть. какие у него шансы выплыть? да по сути никаких, восемь классов образования, сейчас моталка, а дальше? тянущая сосущая пустота внутри, которую иногда заполняют алкоголь и вова. растрепанный, с только-только пробивающимися усиками и сияющими на солнце глазами, такой молодой, юный, полный жизни. кащей хотел бы быть как он. поэтому был рядом, впитывал тепло, которым так неосторожно разбрасывался володя. он сожрать его глазами готов и никого к своему сокровищу не подпускает. вова только для него.       тишину пустой прокуренной квартиры разрывает дверной звонок. кащей пошатываясь, по стенке, добирается, отпирает замок и попадает в объятие адидаса. вова сгребает его руками, звонко целует в кудрявую голову и счастливо смеется.  -с новым годом, родной, -шепчет володя, утыкаясь носом в висок кащея,- с праздником.  кащей молчит, дожидается пока его отпустят крепкие руки, защелкивает дверной замок и все так же шатаясь скрывается в кухонном проеме.        вова беспокойно оглядывает спину друга, шустро раздевается и следует давно знакомой дорогой. морщится замечая паленую водку и распахивает окно, что бы хоть как-то развеять сигаретный туман. кащей все так же пялит в полупустой стакан. вова теряется, тычется по углам, наконец примащивается на диван рядом, жмется ногой к ноге. -что с тобой?,- спрашивает тихо, почти шепотом, рукой заводя непослушные кудри за ухо,- расскажи, а. кощей поворачивает голову, во взгляде стоит какая-то больная тоска, щемящеломающая, не высказанная и гниющая внутри, не дающая дышать ровно и ходить прямо. такая тоска убивает, сдирает заживо перемалывая кости, пауком оплетает и все соки и силы высасывает. -плохо мне, володь,- улыбается криво, больше скалится даже, как пес дворовой, которого на морозе водой облили,- очень мне плохо.        вова обхватывает лицо друга пальцами, ищет в глазах, в самом нутре ошибку, проблему, источник этой убийственной боли. понять старается, как и сто раз до этого, у него одного вовы ведь это и получается. никого больше к себе кащей не подпускает, на всех ядом плюется своим и зубы скалит, протяни руку-глотку перегрызет. только вове можно ему в нутро нежное лезть, руками все самое чернушное, прогнившей трогать, наизнанку выворачивать. только володе кащей и доверяет, от него и нож, и пулю, и поцелуй принять готов. потому что знает, что адидас не предаст, сам сдохнет, а кащея вытащит. вот такой он честный, вова сука адидас. за это наверное кащей его и любит. -я с тобой, я не уйду, мы все выдержим,- вова знает, что на душе у кащея, у самого так же, но они справятся, адидас знает, он кащея не бросит, не даст сдохнуть в грязном углу в тоске и одиночестве, вытянет за собой. хуй с ним, что он интеллигентный мальчик из обеспеченной семьи, его пацан дороже всех отцовских регалий и денег вместе взятых. он вечность готов просидеть на полутемной кухне серой панельки, лишь бы рядом с кащеем.        кащей тянется вперед, жмется ближе, так что бы телом к телу, что бы тепло получить, что бы знать, что он не один в этом огромном, темном мире, что вот, вовка рядом, держит за руку, обнимает, по кудрям гладит. кащей обниматься лезет, ему ни поцелуи, ни секс, которые он как полоумный любит и которых обычно требует, сейчас даром не нужны. только руки володькины под тонкой кофтой, такие жгучие, цепкие, как капкан, поймают и не отпустят больше.       для кащея адидас больше чем человек, он свет в конце туннеля, шанс на нормальную жизнь, возможность не утонуть в этом неспокойном времени, которое как трясина любого неосторожно шагнувшего на дно потащит. он цепляется за вову, не отпускает, зубами готов вгрызться, лишь бы тот не уходил.        а вове и уходить не надо. у него весь мир заключен в паре черных колдовских глаз, прячущейся под длинными ресницами. в родинках этих дурацких, щербинке глупой и волосах вьющихся. ему бы жить в этих руках тонких, жилистых, потеряться между пальцев узловатых. для него нет ничего лучше голоса и смеха кащеева, потому что в этих звуках и плеск речки, на которую они сбегали купаться летом, и шелест травы в поле, где кощей его в стогах валял, и гул мотора отцовских жигулей, в которых целовались бесстыдно на заднем сидении, и свист чайника на их прокуренной кухоньке, где только они вдвоем и не надо никого больше. не надо и целого мира, если они есть друг у друга.