Ни с чем не сравнимо

      1.       Дэмиан вызывает интерес.       И дело отнюдь не в том, что дроу на поверхности – явление так или иначе не из привычных. И не в том, что конкретно этот дроу привлекает внимание сам по себе – это отметит всякий, кто способен видеть, а Астарион на зоркость сроду не жаловался. И всё же в этот раз его манит не стать, не острая линия скул, даже не глаза, что с расстояния кажутся белыми, точно слепыми, – а, как ни прозаично, личинка, засевшая под черепной коробкой. Астарион на своем веку встречал достаточно дерьма, но паразит, обосновавшийся в мозгу, заслуживает места в самом начале списка. Сказать, что это не ввергает в ужас, означало бы слукавить, однако дроу держится с уверенностью булея: что на корабле, что после крушения – словно не мир рушится вокруг, а творится чистой воды приключение. Тут и там полыхают костры, клубится пепел, плюются искрами обломки иллитидского судна, а он как ни в чем не бывало закусывает травинку и потрошит тайники – так, будто бы в запасе у него целая вечность. Будто у него на самом деле есть план, как выжить.       Астарион определенно хочет быть в него посвящённым.       И даже – честное слово! – почти не удивляется, когда его попытка застать дроу врасплох терпит сокрушительное поражение, а нож, выбитый из пальцев, со звоном летит в песок. Из тех, кто за два столетия опрокидывал его на лопатки, этот экземпляр уж точно не худший. И кстати, глаза у него вовсе не слепые, просто светлые – почти до прозрачности, с синими вкраплениями возле зрачка, как если бы кто-то чернилами в них брызнул. Взглядом как насквозь сверлит – и запястья сжимает накрепко.       Занятный.       Это может быть весело.       2.       Дэмиан вызывает уважение.       Не только у Астариона, хотя того впечатлить сложнее прочих. Нет, ему каким-то совершенно чудесным образом удается располагать к себе самых разных личностей, что встречаются по пути: от лидера тифлинговских беженцев до советницы великого герцога, – не отклоняясь притом от собственной цели. Он не геройствует зря, как Уилл, готовый бросаться на помощь каждому страждущему, избегает риска там, где возможно, и не чурается плутовать по необходимости – тогда как запасы в лагере всё растут, а обитателей в нем прибавляется. Бард вечерами блеет у костра, бормочет что-то на древнем иссохший скелет в балахоне, гремя костями; жрица с гитьянки что ни день, то сцепляются в перепалке – Фаэрун на своем веку едва ли видел отряд разномастнее, но в стремлении следовать за светлоглазым лучником все едины, и невозможно не заметить, что именно к нему обращаются все взгляды при малейшем намеке на угрозу.       Знает, что делать. Знает, что говорить: Астарион, может, и не всегда с ним согласен, но тактику оценить вынужден. В конце концов, она себя оправдывает: они всё ещё никого не потеряли, не обратились, да и настрой далеко не худший. По правде сказать, Астарион давным-давно не смеялся так, как в день, когда Дэмиан с абсолютно непроницаемым лицом колошматил лютню, отобранную у горе-певички в убежище друидов.       А ещё – с ним легко на удивление. Общаться, находить компромиссы, даже – до смешного! – шаг подстраивать в дороге. Словно годами ходили вот так, плечом к плечу.       Убедительный.       Это может сработать.       3.       Дэмиан вызывает привыкание.       С практической точки зрения в этом, верно, нет ничего удивительного: что хищник, дорвавшийся до крови, не в силах насытиться ею сполна и с каждым разом желает больше и больше. Первая жертва, напоминает себе Астарион. Особая связь, о которой даже Касадор говорил с почтением. Вот только Дэмиан жертвой не выглядит – скорее, наоборот. В изгибе шеи, в наклоне головы, во вздохе, срывающемся с губ, когда клыки Астариона пронзают бледную кожу, – ощущение превосходства, негласного контроля над ситуацией.       «Можешь сегодня пить мою кровь».       Можешь. Позволено – и от этого ведёт так чертовски, хлеще, чем от лучшего из вин в Верхнем городе. Что до вкуса – впору признать, что до сих пор, похоже, не знал его вовсе: всё, что прежде, – фарс, пародия, жалкие отголоски; и ничего, кроме этой крови, отныне не будет достаточно.       Первый? Ему не нужно других. Не нужно сравнивать.       Подо ртом, жадно прижатым к чужой шее, бешено пульсирует жилка, пока в волосах путаются чужие пальцы: Дэмиан то перебирает пряди, то соскальзывает ладонью Астариону на шею, поглаживая, поощряя.       Жертва? Как бы не так. Одному Ао известно, кто из них двоих наслаждается этим больше – да и какая, в сущности, разница?       Что они там должны были – найти лекарство?       А зачем? Если личинки в их головах хоть сколько-то причастны к этому водовороту из эмоций, если именно их участием вызван такой эффект и оттого Дэмиан чувствует Астариона так глубоко и ярко – то в пекло всё прочее. Пусть остаются.       Дурманящий.       Это начинает выходить из-под контроля.       4.       Дэмиан вызывает доверие.       Не то чтобы разговоры после секса Астариону в новинку. Не то чтобы его вообще можно чем-то смутить: мыслимое ли дело, за два века уж как только ни старались – однако на ответные откровения удавалось вывести разве что под пытками (в случае с Касадором – и вовсе буквально), и тем непривычнее обнаружить в себе желание открыться. Доверие – увольте, не по его части; за бронёй из сарказма, кокетства и деланной небрежности куда привычней – да только Дэмиан вскрывает ее с ловкостью взломщика, методично снимает слой за слоем, отбивая попутно все колкости и нападки. Дурак остроухий, усмехается про себя Астарион, что бы ты ни искал здесь, всё равно не найдёшь. Разочаровывать ему не впервой, хотя на сей раз, пожалуй, даже немного жаль, но никто не заставлял Дэмиана обманываться на его счёт. Прозрение – дело времени, и всё же, пока оно не наступило, ничто не мешает по максимуму брать от чужой благосклонности, будь то лучший шатер, кинжал из суссура или… «Некромантия Тхая»? Серьёзно? Лишь безумец отдаст ее так легко, и кому – вампирскому отродью, порождению самой тьмы!.. Не иначе как Карлах на последней тренировке двинула командиру по затылку сильнее, чем собиралась.       А потом происходит это.       Дэмиан подкрадывается бесшумно, вновь вызывая вопросы ко вроде бы отточенным за два века вампирским рефлексам, – в тот самый момент, когда Астарион в порыве бессильной ярости скребет ногтями спину с проклятой росписью, что всё никак не удается разобрать. «Катись к дьяволу» звучит как никогда уместно: в конце концов, если где и найдется расшифровка Касадоровым письменам, то в Преисподней. Но чёртов дроу не торопится ни туда, ни куда-либо ещё.       А садится вместо этого на траву, выуживает стрелу из колчана и с невозмутимой сосредоточенностью принимается вырисовывать знаки с чужой спины прямо на пыли.       И в одном этом – больше, чем всё, что для Астариона делали прежде.       Надёжный.       Это не поддается объяснению.       5.       Дэмиан вызывает в нём чувство, которого Астарион еще не испытывал доселе, нечто неизведанное и оттого пугающее не на шутку. Даже больше, чем встреча лицом к лицу с гуром – посланником Касадора.       Если бывший хозяин хотел выбить его из колеи приветом из прошлого, стоило бы послать кого-то посмекалистее – или хотя бы снабдить толковым описанием цели. Если рассчитывал, что новые знакомые польстятся на золото, то явно мало выяснил об их командире.       Рука в кармане новенькой охотничьей куртки стискивает рукоять кинжала, пока Дэмиан всеми силами своего обаяния вытягивает из охотника информацию, и эхо его веселья от удачной актерской игры отзывается отголосками на самом краю сознания. Иллитидская ли связь разумов, или дело в том, что вкус Дэмиана ещё свеж на языке с минувшей ночи – но сейчас они не просто единый фронт.       Единое целое.       «Убей его, если хочешь».       «Наконец-то».       Есть причина, почему на охоту Астарион всегда уходит в одиночестве – потому что, когда инстинкт берет верх над рассудком, он и впрямь становится тем, кем рисовал его гур.       Хищником.       Убийцей без жалости.       Монстром.       Чего он не знал до сих пор, так это что жажда мести способна оказаться даже сильнее инстинкта.       Дэмиан сражался с ним бок о бок не один месяц, но здесь – другое, нечто глубоко личное, обнажающее больше, чем отсутствие одежды, а то и кожи – Астариону есть с чем сравнить.       Больше, чем когда-либо за обе его жизни.       «Вот теперь, моё чудо, ты видел меня всего».       Этого было не избежать: он всё равно узнал бы, рано или поздно, но раз не тянется за стрелой, раз не слышно звона тетивы – значит, просто уйдёт, без боя. Лучший исход, не так ли?.. Из возможных для отродья.       «Дурак остроухий», – пульсирует болью в виске: мысль своя? чужая? Сознание спутано.       То, что осталось от гура, хлюпает под ногами в болотной жиже, когда сквозь багровую пелену первобытной ярости проступают очертания острого лица. Дэмиан нависает сверху, бережно обхватывает за плечи, и монстр смотрит на него глазами Астариона, застанный врасплох нежданной лаской.       Прежде чем покорно обмякнуть в чужих руках.       Мой.       Это ни с чем не сравнимо.