Подари свою душу

      Так холодно, что изо рта почти вылетает пар. Уже совсем стемнело, но они так и не вернулись к ужину. Они не собирались и теперь находятся где-то в густом поле.       В воздухе витает тревога. Её почти можно ощутить. Увидеть маленькие искорки на пальцах. А в ушах гудит, когда Скарамучча проводит рукой по груди. Он улыбается так нежно. Так, словно гордится собой, как никогда прежде. Его плечи расслаблены, пока он сидит поверх Аякса и склоняется над ним, так невесомо очерчивая каждое ребро. Этот жест почти приводит в чувства, но Чайльд никак не отвечает на эти касания. Лишь смотрит так… отчуждённо. Ну и поделом, потом он всё поймёт!       Становится немного холоднее, когда Скарамучча раскрывает себе отделение в грудной клетке. На губах сладкая ухмылка, говорящая: «Наконец-то! Всё получилось!». В руках тёплый, самый лучший подарок в жизни. Сказитель кладёт его внутрь, прикрывает грудь и выпрямляется, драматично раскидывая руки в стороны. Скарамучча так доволен, уже предвкушает, что вот-вот почувствует то, чего никогда раньше не ощущал. Что в нём проснётся жизнь. Это словно музыка для ушей! Скара почти уплывает в танец, но осекается на мгновение.       Что-то не так. Он ничего не чувствует… не получилось?       Глаза приоткрываются, а ладонь подносится к левой части груди. Ничего. Ни-че-го! Нет ничего кроме неприятного, стекающего по стенкам тепла! Оно растекается, отравляя внутренности, будто бы движется по телу. Как нечто первобытное. Пытается выпрыгнуть обратно. Скарамучча хмурится. Он достаёт своё новое сердце, оно делает пару последних ударов и обмякает.       Сказитель секунду сидит, ничего не понимая, а после недовольно взвизгивает, перемещая взгляд на Тарталью, что смотрел в ответ так грустно. Красный ему очень идёт. Но Скарамучча не станет делать комплименты, он слишком зол.       —Ты гад! Ты никогда не любил меня!–восклицает Скара, дрожащими руками хватает Аякса за волосы, не заботясь, что они станут кровавого цвета. Как он мог его так бесчеловечно обмануть? Как мог так пошутить, сказав, что сердце его принадлежит лишь Скарамучче?! Как он может смотреть на него теперь без стыда в глазах?! Как иначе объяснить, что сердце не подошло?!—Ты соврал мне! Признайся же!       Но Чайльд молчит, словно язык проглотил. Сказителю мерещится, что Аякс обиженно нахмурился. Это стало последней каплей для Скарамуччи, и он даёт Тарталье пощёчину. Тот отворачивается под ударом и не возвращает голову обратно. Скар осекается. Ладно, может, он неправильно трактовал то, что Чайльд хочет ему донести…       Сказитель бережно возвращает голову Тартальи на место и, придерживая, продолжает: «Тебе придётся объясниться». В голосе уже нет злости, только обида. Глаза прищурены, колют взглядом. А Тарталья не ломается, будто немой. Обстановка начинает нагнетать.       —Аякс?       Нет ответа.       —Аякс, скажи мне что-нибудь, это нечестно!       Нет ответа.       —Аякс, ты, червяк, решил довести меня?!       Нет ответа. Начинает идти дождь. Он падает на красные руки Сказителя. Месяц выходит из-за туч, создавая в синих глазах блик. Капли падают Чайльду на глазницы, но он не моргает. Скарамучча замирает. Даже не дышит. Отшатывается от чужого лика и бегает взглядом по чужому телу.

О нет.

Нет, нет, нет, нет, нет, нет!

Что же он наделал?

      —Аякс, подожди, прости меня, не обижайся…       Нет ответа.       Губы начинают дрожать. Сказитель вздрагивает под этим тяжёлым, притупленным и громким взглядом. Скарамучча скукоживается от холода. Вновь припадает к чужому лицу и молит о прощении. Но ответа не следует. Воздух словно перестаёт быть прозрачным. Скар не может вдохнуть, он задыхается. Его кадык подрагивает при каждой попытке вобрать кислород. Аякс осуждает Сказителя, он точно это знает. Он видит это.       —Аякс, пожалуйста, ты же любишь меня…–кажется, Чайльд стал бледнее. Луна усугубляла этот эффект. Она смеялась. Звёзды звонко мерцали. Их звон, как у колокольчика, сводил Скарамуччу с ума. Все смеются над ним. Но он исправится!       Скар кладёт сердце Тарталье в грудь, старается прикрыть рёбра, вернуть им прежний вид. Осматривает Аякса, берет его руку в свою и придерживает за щёку нежно-нежно.

Ничего.

      Но как же… он же сделал все, как надо! А Аякс смотрит на него как... Мёртвый.       В глазах Сказителя что-то треснуло.       —Аякс, мне так жаль…

Жаль

Жаль

Жаль

Жаль

Жаль

      Тебе не было его жаль, когда он умирал на твоих глазах.       Тебе не было его жаль, когда ты, без дрожи, без минимального колебания, ломал ему кости, чтобы достать сердце.       Тебе не было жаль, когда ты оставил его без сердца.

Тебе его не жаль.

А последним, что он сказал, было твоё имя.