Исцеляющая песня

      Хенджин всегда знал, чего хочет от мира, и как к этому прийти. Уверенность в себе — главная путеводная звезда, которая всегда вела его по жизни. Но в последнее время все перевернулось с ног на голову. И он не понимал, как такое могло с ним произойти. Не понимал, да и не хотел понимать. Не хотел принимать происходящее. Вот только после вчерашнего вечера выбора больше нет. Ему придется посмотреть правде в глаза и, наконец, разобраться в проблеме.       Все началось с той аварии. Они ехали с ребятами в машине на очередное интервью. Веселье коллег по группе немного напрягало в тот день, потому что голова раскалывалась от недосыпа. Слишком много тренировок перед предстоящим туром, слишком много страха сделать что-то не идеально. В общем, он просто слегка выдохся. Поэтому помнит тот момент словно сквозь туман. Помнит, как прислонил лоб к холодному стеклу, смотря на акварельный, размытый каплями дождя, пейзаж за окном. Затем резкий пронзительный звук, наверное, визг тормозов второй машины. И удар. А потом все тело прошило словно тысячами раскаленных игл. В ушах застыл звон, перекрывающий все другие звуки.       Кажется, машина перевернулась. Все превратилось в калейдоскоп мелькающих картинок, словно он смотрит зависающий видеоролик, а не наблюдает окружающую действительность. Грудь сдавило. Хенджин пытался сделать вдох, но чувство, будто вода наполняет лёгкие, будто он тонет изнутри, накрывало паникой…       Тут-то он и возник. Его глаза, прохладно-голубые, как то озеро, что топило сейчас Хвана изнутри, заполнили вдруг все пространство. А в ушах, перекрывая звон, зазвучал знакомый тихий бархат его голоса. Знакомый и не знакомый одновременно. Никогда прежде голос товарища, неизменно завораживающий всех своей глубиной, не звучал так. Рокочуще, маняще, словно волны океана, набегающие на песок. Тембр его то взлетал, то опадал, сплетая невидимый узор.       У этих звуков не было понятных слуху частот. Он пел не низко и не высоко. Он пел будто десятками голосов одновременно, сплетая целые аккорды. В его песне не было слов, или просто язык этих слов был не понятен. Мозг будто отказывался обрабатывать и идентифицировать то, что слетало с губ парня. Песня становилась все тише, словно отходящий от берега прибой, пока не стала совсем неразличима. А вместе с песней ушла боль.       Каждая клеточка тела вдруг наполнилась сладкой истомой, как после долгой проведенной в тесных объятьях страсти ночи. Легкие с наслаждением сделали глубокий вдох. Взгляд, наконец, смог сфокусироваться и охватить все лицо склонившегося над ним парня. Хенджин приоткрыл губы и прошептал: «Ликс?»       А потом сознание покинуло его.

***

      Пробуждение после аварии было паскудным, но Хван пока не догадывался, насколько изменилась его жизнь. Голова болела, во рту пересохло, желудок сводило лёгкими спазмами. В первые минуты ему подумалось, что вчера он знатно где-то напился. Впрочем, заглянувшие в незнакомую дверь незнакомой комнаты, напоминающей больничную палату класса люкс, товарищи по группе быстро ему обрисовали, что же произошло.       В них врезалась незадачливая девица, спешившая куда-то настолько, что не дождалась своего зелёного сигнала светофора. Машина врезалась в бок, так что их автомобиль, вопреки воспоминаниям, не перевернулся. Перевернулся лишь он сам, будучи непристёгнутым, что, может, и спасло его жизнь, ведь он сидел со стороны столкновения, а значит, его бы смяло, словно пластилин, как и крыло автомобиля…       Кроме него все ребята отделались лишь лёгким испугом. Да и он сам не особо пострадал. Легкое сотрясение вызвало потерю сознания, да прибавилась пара ссадин на теле.       — А где Ликс? — спросил Хенджин и вдруг осознал, что это его безумно волнует.       Странное беспокойство за товарища накрыло с головой и ошеломило своей силой. Никогда прежде тревога о ком-либо из ребят не была такой всепоглощающей. Ликс всегда был важен для Хенджина, он был одним из самых близких друзей в группе. В чем-то полярно разные, они все же всегда понимали друг друга с полуслова. Ликс был открытой книгой, всегда честный, прямолинейный, простой и понятный. И эта простота подкупала Хенджина. Ему было легко с человеком, от которого не ждёшь подвоха. Но то, что он испытывал сейчас, не шло ни в какое сравнение с прежним дружеским теплом. Это был огонь. Огонь тревоги, пожирающий Хвана изнутри по совершенно непонятным ему причинам.       — Феликс ушел за кофе. Паршивые выдались сутки, знаешь ли, мы все были слегка на взводе, а малыш Ли и вовсе глаз не сомкнул, — ответил Чанбин.       На душе вдруг стало тепло и уютно, будто пушистая кошка свернулась калачиком где-то в груди и тихо, утробно заурчала. Белая пушистая кошка с небесными глазами…       Хван встряхнул головой. Что за чушь лезет ему в голову? Откуда взялись какие-то дурацкие кошачьи метафоры?       Но отрицать, что тревога улеглась и сменилась радостью от того, что Ликс за него волновался, было сложно. Сложно, и снова совершенно не понятно. Все эти странные воспоминания о странной песне. Было ли это на самом деле или примерещилось Хенджину в бессознательном бреду?       Тогда Хван сделал для себя вывод, что все же Ли как-то спас его в той машине. И что все новые чувства, которые непривычно теснят грудь — благодарность за спасение. И ошибся.

***

      Хван встал и натянул на себя рубашку. В любое другое время он уделил бы больше внимания своему образу: быть стильным всегда было важно для него. Быть стильным, быть красивым, быть в центре внимания. Сегодня же хотелось забиться куда-то в уголок, спрятавшись от целого мира, и не попадаться никому на глаза. Вчерашний вечер вспышками мелькал в воспаленном мозгу.       Целую неделю после аварии Хенджин усиленно делал вид, что все как обычно. Целую неделю он убеждал себя, что просто благодарен другу, что просто переживает стресс после аварии, что просто ещё не вошёл в колею. Но никакие «просто» не могли оторвать его взгляд от Феликса. Он не мог заставить себя не следить за каждым его жестом, каждым взглядом, каждой улыбкой. Любое общение парня с другими товарищами по команде вызывало внутреннюю бурю. Ему хотелось задушить всех этих проходимцев, окружающих его драгоценного спасителя. Глупую девчонку-гримера, смотрящую таким расфокусированным взглядом на губы Ликса, когда наносила ему блеск. Идиота помощника оператора, который все вертел Ликса, словно куклу, выстраивая нужный кадр. Чанбина, бесконечно при любом случае похлопывающего Ли по плечу.       Раздражение жужжало пчелами в мозгу, зудело муравьями под кожей, горело огнем в пальцах, заставляя их сжиматься в кулаки. Он не мог дать названия этому чувству и не мог дать ему выхода. Сон почти исчез из его жизни. А в те редкие моменты, когда удавалось поспать, сны, наполненные все тем же человеком, который стал буквально его воздухом, плавили Хвана в ещё большей агонии. То, что с ним происходило, не было нормальным и не было просто чувством благодарности. Следовало это признать ещё тогда, но он терпел. Терял сон, силы, красоту, мотивацию чем-либо заниматься и все равно терпел. Разве ему оставалось что-то ещё? Что он мог сделать? Поговорить с Ликсом начистоту? О! Этого Хвану хотелось сейчас больше жизни. Но что он скажет?       «Знаешь, мне кажется, что я гораздо сильнее пострадал в той аварии, но потом пришел ты, спел мне песенку, и все прошло, так вот, я так тебе за это благодарен, что с тех пор буквально помешался на тебе и не могу ни дня провести вдали от тебя».       Звучит как бред. Хенджин, услышь он подобное в свой адрес, пожалуй, посоветовал бы человеку, сказавшему это, обратиться к врачу, а после постарался бы максимально избегать психопата.       Разговора начистоту не выходило, напряжение внутри нарастало, силы кончались, и даже привычные трудовые будни подготовки к концертам не спасали и не отключали роящиеся в мозгу сомнения и страхи.       А потом настал тот вечер. Ребята решили, что стоит расслабиться немного перед предстоящими съемками контрольной репетиции. Выбор пал на караоке. Все весь день были в приподнятом настроении в предвкушении вечера. Что тут предвкушать Хван не понимал, будто они мало поют каждый день. Впрочем, делать это не под прицелом камер, пожалуй, слегка приятнее. Глядя на то, как веселится блондинчик, озаряя все и вся своей лучезарной улыбкой, Хван тоже приободрился. Общее предвкушение все же захватило и его.       Потом был вечер. Дорога до закрытого караоке-клуба. И эта стерва у ресепшена. Хван понятия не имел, откуда она знала Ли, но то, что знакомство было взаимным и приятным, не укрылось от его глаз.       — Привет, Фели, — этот ее приторный голосок, выводящий имя Ликса на французский манер с придыханием и ударением на последний слог, буквально вскипятил кровь в венах Хвана.       Мозг закоротило, иначе он никак не может объяснить то, что подбежал к этим двоим, схватил ладошку растерянного парня и потащил к двери, обозначенной WC.       — Надо поговорить, — прорычал сквозь зубы Хван прямо в лицо блондину, буквально припертому им к холодному кафелю стены.       — В чем дело, Джинни? — растерянно улыбнулся всё ещё ничего не понимающий парень.       Руки его были подняты в беззащитном жесте «сдаюсь», а Хвану вдруг захотелось, чтобы они опустились ему на плечи и притянули к хрупкому телу юноши. Взгляд Хенджина упёрся в губы напротив, с которых, словно в замедленной съёмке, постепенно стекала улыбка. А в следующий миг уже не взгляд, а рот жадно приник к этим губам, заставляя сердце колотиться, а ноги трястись от слабости.       Поцелуй длился лишь секунду, а в следующую упёршиеся Хвану в грудь руки блондина оттолкнули его с неожиданной силой. Хван, немного потеряв координацию, больно ударился копчиком о раковину за спиной. Боль разогнала туман в голове, и его накрыло осознание того, что только что произошло. Он поцеловал Ликса. Поцеловал парня, и это вызвало лишь дрожь возбуждения. Что, к черту, вообще с ним творится?       Он поднял взгляд, судорожно сглотнул, ощутив, как дрожь возбуждения прокатывается волной по телу при виде растерянного и напуганного блондина, и рванул прочь. Из этого чертового туалета, из этого сраного караоке-клуба. Если б можно было, он свалил бы прочь из города или даже этого мира.

***

      Феликс перевел шокированный взгляд на свое отражение. Голова кружилась, а желудок сводило тошнотой от осознания чего-то непоправимого, что произошло в его жизни.       На слабых, негнущихся ногах он подошёл к раковине, поднес руки к датчику движения и несколько раз с остервенением плеснул водой себе в лицо, пытаясь привести мысли в порядок.       Мама говорила не петь песен тем, в ком есть привязанность к тебе.       Капли воды стекали по ресницам, мешая обзору. Все ещё слегка мутило, но стало немного полегче. Он сфокусировал взгляд на отражении. В глазах с голубыми линзами отражалась растерянность. Его растерянность в его глазах. Как вообще такое могло случиться?       Однажды в юности он совершил эту глупую ошибку и спел любовную песню понравившейся девочке. Две недели эйфории закончились отчуждением, глубокими ранами на сердце и затяжной депрессией. С тех пор он дал себе зарок. Больше никогда не использовать магии голоса в отношениях.       Вот только кто знал, что если спеть другую песню, не любовную, это все равно может вызвать чувство?.. Впрочем, был ли выбор в тот момент? Если отмотать время назад — он все равно поступил бы так же.