Зима - время приключений!

…где-то в конце пятидесятых ХХ века… Жана Аннушка нашла в пивной. И как раз подошла вовремя, чтобы увидеть, как он подливает в кружки с пивом водку. Опять!       Чеканя шаг, Аннушка, как была, в форме зашла в пахучую распивочную, махнула «корочкой», взяла Жана за шкирку и повела на выход.       Впрочем, встревоженные посетители вскоре смогли убедиться, что конфликт носит, скорее, семейно-бытовой характер, нежели служебный: стоило им оказаться на улице, как Жан из рук Аннушки вывернулся, и, судя по всему, началась банальная ссора в духе «опять ты глаза заливаешь, сволочь». Закончившаяся пиханием друг друга в сугроб.       Потом «бич» все-таки протянул руку «ментовской сучке», вытянул ее из сугроба, и они медленно пошли по улице прочь… — Жан, ну почему ты опять пьешь?! — А почему нет?! — огрызнулся Жан-Клод Дешам, вампир, обращенный почти полтораста лет назад, поднимая потертый воротник и натягивая поглубже ушанку, — Где машина твоя, вообще?! — Давай проветримся хоть, а то дед опять тебя ругать станет… — Всё равно учует. Вот какого черта… Ань. Тебе какая разница?! — Праздники скоро, Ян. Новый год. Хоть их не порть! — А нам какое до них дело?! — Я не знаю… — Оставь ты меня в покое, вообще! Хватит шпионить, по дедову наущению! Или ты не для деда? По заданию партии и правительства? А что, и теперь посадить могут. Ты не смущайся. Особенно если по зову сердца. Со всей коммунистической искренностью напиши донос на недобитка. А то что они работу не доделали, а?! Портит вам жизнь сволочь антисоветская! — Кончай уже. Партия признала ошибки… — Может, они мне теперь и зубы обратно вставят?! Клыки стальные?! Или предоставят комсомольцев-добровольцев в доноры?! — Глупостей не говори! С какой стати мы… советская власть… — Аннушка смешалась. Ей всегда было непросто сформулировать свои мысли, особенно такие трудные и противоречивые. Потому как, конечно, партия и правительство признали ошибки товарища Сталина и злоупотребления социалистической законностью, арест Жана по «делу врачей», конечно, был несправедливостью, тем более неправильным было то, что с ним сделали, какие-то совершенно фашистские, дикие для советских людей пытки, но и предоставлять вампиру из «бывших» какие-то особые льготы и спецпаёк, конечно, никакого резона нет. Хотя ей лично, может быть, Жана где-то и жалко иногда бывает. Но и раздражает же всё равно! Этими своими истериками, барскими замашками и особенно пьянством! Аннушке уже обрыдло вытаскивать кровного братца из притонов, пьяных компашек, пивнушек, каких-то кочегарок и бараков, короче, отовсюду, где только можно разжиться пьяной кровью. Беззубому вампиру. И дедовы способы лечения от пьянства тоже претили. И, к тому же, при всей жестокости, они не работали.       Анушка свернула в парк. Надо было хорошенько «выгулять» Жана, чтобы выветрились перегар и пропитавший одежку тяжелый дух, табака, кислого алкоголя, пота… — Почему ты работать не идешь? Хранители предлагали… — Сами пусть идут в медсанчасть осмотры проводить! — Тунеядец… — Я инвалид!       Само собой, Жан был калекой. Клыки были еще и рабочим инструментом, дед рассказывал про особую способность Жана — диагноз по крови… К тому же, он и кровь теперь мог пить только через трубочку. Ну, это не мешало ему красть у деда деньги, спаивать людей и цедить пьяную кровь через катетер! Хранители уже много раз предупреждали, жертвы могли ведь увидеть, запомнить… Угрожали арестом. Расправой.       Жан только орал «убивайте!» в ответ. И снова сбегал из дома, снова находил дружков-пьяниц, иногда даже откуда-то у него появлялись деньги… Дед заставлял Аннушку бегать по всему Смоленску, разыскивать его, приводить домой. Ругал его, запирал в подвале… Жан снова сбегал.       Всё это уже надоело. Её, конечно, дед всячески утешал и задабривал, дарил дорогие подарки, машину вот, например, приносил домой кровь. Называл «внученькой», причитал, как бы он был без неё. Хвалил советскую власть. Говорил, что наконец-то простой человек всей грудью вздохнул…       Но по прошествии более десятка лет с обращения, Аннушка начала чуять во всем этом некоторый подвох… Особенно теперь, когда хранители стали намекать, что ей пора менять биографию.       А вчера просто категорически заявили, что в праздники инсценируют ее смерть. Пришло время менять круг общения. Десять лет без признаков старения при ее возрасте обращения — уже слишком. Впредь надо придерживаться пяти-семи, не более.       Дед сочувствовал, но хранителям виднее. И поделиться своим горем Аннушке было не с кем. Работа была ее настоящей жизнью. Оказаться запертой дома с дедом и Жаном будет… невыносимо.       Вчера она весь вечер проревела, не смогла сдержаться. Дед вздыхал, утешал… Звонил Бредихину даже. Тот вроде пообещал какую-нибудь работу в органах на время. В области. Например, в ВОХРе…       Это не утешало. Совсем. — Ань, я замерз. Машина твоя где?! Аннушка не отвечала, погруженная в свои мысли.       Жан, резко ускорившись, рванул вперед по аллее. — Куда! — не сразу спохватилась она. Еле догнала! — Ну что такое-то, Ян! — Жан! Жан-Клод меня зовут! — шипел сволочной братец. — Мозги совсем куцые, совслужба, запомнить не в состоянии?! Долго ты меня еще холодом морить собралась?! Стрыга?!       Жан быстро огляделся по сторонам — темная аллея была пуста — и между ними завязалась очередная вампирская потасовка. Жан норовил сбежать, Аннушка цеплялась за него, тенями они метались по парку…       В конце концов, Жан вырвался, и помятая Аннушка со слезами стала собирать свои разбросанные вещи. Нашла и отряхнула берет, оторвала повисший на одной нитке погон… Дурак. Сволочь! Не столько ей было больно, Жан редко доходил до того, чтобы ломать ей кости, и на этот раз не стал, сколько обидно, и, опять же, не столько из-за него, по большей части, сколько из-за всей своей несчастной упырьей жизни…       А тут еще и он!.. Аннушка побрела через снег, не разбирая дороги, и уперлась в заборчик, огораживающий каток.       Там в середине стояла елочка, горели фонарики, вокруг были развешаны гирлянды лампочек. Беззаботные люди, понятия не имеющие о вампирах, катались под музыку маленького оркестрика…       Жан стоял, облокотившись на заборчик, по колено в снегу, и тоже смотрел на каток. Аннушка подошла к нему. — Люди… продолжают жить так, как будто ничего и не было. Ни революции, ни лагерей, ни войны… Всё забыли, и спешат жить. Carpe diem! Бери с них пример, — обернулся к ней Жан. — Что такое Карпе дием? — Аннушка утерла нос рукавом. — «Лови день». Живи настоящим. — Французский, что ли? — Латынь. Чему вас теперь учат в вашей школе милиции? Ногти, небось, рвать? Хотя нет, даже для вас слишком изящно… Менты обычно просто дубасят. Тупо и нещадно… Аннушка чуть не разрыдалась от обиды. — Мы защищаем! С бандитами боремся! — не выдержала она. — Как ещё-то?! — Проблема в том, что кто бандит, и что есть преступление, решаете вы… Прямо как наш добрый дедушка Слава и его хранители. Ну что, к дому? Чего у тебя такое лицо, а? Я тебе что-то сломал? — слегка нахмурился Жан. — Меня на праздниках убивать будут, — не выдержала и выпалила Аннушка. — Слишком долго на одном месте уже! — О-о… Аннет. Так вот что… Прости… — Жан даже потянулся её обнять, но Аннушка увернулась. — Тебе же в первый раз… Да… Это… это не так ужасно, если быстро, нож или пуля…       Аннушка оперлась на заборчик и зарыдала. — Я не боюсь, что больно! Я уходить не хочу! Я… Спустя некоторое время Жан все же положил ей руку между лопаток, Аннушка дернулась, но сбрасывать ее не стала.       Нелепо, конечно, но он ей сочувствовал. Этой несгибаемой коммунистической дуре. Какой бы она ни была — безжалостной, слепой, упертой — Аннушка была искренней. И сейчас ей предстояло столкнуться с кое-чем по-настоящему страшным. Смертью и потерей. И осознать, что этот раз — первый. Из целой череды подобных потерь, что предстоит ей пережить за свою упырью жизнь. И с каждым годом будет всё хуже. И привыкнуть к этому нельзя…       Жан хотел было ей сказать, что, как бы ни было тяжело, но она переживет и это, сможет пережить еще много, много такого же и даже хуже, переживет потерю и забвение всего своего мира, всего, что было ей дорого, доживет и до своей Великой Октябрьской, переживет и ее и продолжит жить дальше, впереди еще бесконечная череда таких переворотов, но… Но это было бы плохим утешением. — Вот что. Пойдем, — Жан перемахнул через заборчик на лед. — Пойдем кататься. — Дурак, что ли?! Ты как маленький, да?! Меня за дуру держишь?! — Пойдем, — потянул ее Жан. — Посмотри! Разве только дети катаются?! — Дураки какие-то… делать им нечего… — Варежка и рукав заледенели и только царапали нос. — Засмеют нас… — Пойдем-пойдем. Сама говоришь, праздники. Надо развеяться. Пойдем, — Жан подхватил Аннушку подмышки и с упырьей легкостью перенес ее, ахнувшую, через заборчик. — Ну?! Побежали за коньками! — Жан! Я не умею! — Глупости! Это элементарно! — Я в форме, вообще! — Это даже пикантно! — Ну куда… Дед волнуется! — Ему полезно! Жан растолкал очередь, огрызаясь на ходу, буквально протащил еще хлюпающую носом Аннушку к стойке выдачи коньков, перегнувшись, сунул работнику мятую трешку сверху — и Аннушке достали из-под прилавка почти новые белые коньки, он потащил ее к лавке, присел на одно колено, затягивая ей шнурки…       Когда Жан совал их обувь в полотняный мешок с нашитым номером, Аннушка мельком заметила, что подметка его ботинка протерлась до дыры… …но уже пять минут спустя они вышли на лед, под сияние электрических лампочек, ноги разъезжались в разные стороны, но Жан подхватил ее под локоть, а потом и обнял за талию, и вот они уже едут, скользят, и такая легкость…       Вокруг кружили счастливые парочки, носились подростки в съехавших набекрень шапках, катались за ручку с родителями малыши, сияла огоньками ёлка — и атмосфера праздника и беззаботности буквально витала в воздухе. Охватившая было Аннушку неловкость словно испарилась, они остановились у бортика, и девушка отстранила Жана, намереваясь попробовать проехать хоть сколько-нибудь сама. Шаг, другой — и получилось! Анна победно ухмыльнулась, выпрямилась... И тут же запнулась, падая носом вперед. В мгновение ока Жан оказался рядом, и она уткнулась ему в воротник, от которого пахло морозом и куревом. Француз улыбнулся, поставил ее обратно на ноги, поправил на ней берет и легко отъехал спиной назад на пару метров, протягивая руку. — Ну, давай, попробуй доехать до меня! Я подстрахую, — и откуда он умеет так непринужденно держаться на этих тоненьких лезвиях?! Как многого она о нем еще не знает...       Аннушка вздохнула и, сосредоточившись, попробовала проскользить на одной ноге. Кажется, надо просто делать шаг подлиннее, не сразу менять ногу... Толчок, скольжение, снова толчок... И вот она уже едет сама, а Жан держится где-то поблизости, прикрывая от других катающихся, на всякий случай. Аннушка проехала целый круг, вампирская природа позволяла не чувствовать усталости от непривычного вида активности — и девушку накрыло опьяняющим чувством свободы и радости. Вот бы кататься так весь вечер, не вспоминая о грядущей "смене биографии", проблемах на работе и дома! Жаль, что так не бывает... — Все. Пора. Прокат закрывается уже, — вздохнул Жан. — Дед убьет, — выдохнула раскрасневшаяся, словно живая, Аннушка. — Тебя — нет, — усмехнулся Жан. Они брели по заснеженным улицам к брошенной в переулке Аннушкиной «Победе», и вампирское существование казалось им самую малость не таким горьким, как всегда.