Весенний шторм

Он прогнил. Впитывая в себя все чувства вокруг, плохие и хорошие черты. "Ложные образы". Глаза иссохли от слёз, глаза его напоминают чёрные дыры. — Ох, мне тебя очень жаль. Я понимаю, что ты чувствуешь. Яори опустил глаза, те самые, что выплакали уже ванную, а то и две. Быть доброй куклой, брошенной на обочину. Быть подушкой, быть спасательным кругом. Это всё одно и то же. По коже мурашки. Он бы мог разрушить эту иллюзию, но это так низко. Аз учил гордости. Теперь это одна из его черт. Черт его набора, если быть точнее: от личности не осталось ничего, кроме желания спасти себя. Тщетного желания. — Да нет. Этот напускное самообладание, дрожащими губами и страхом расползающеся по телу, как яд по сосуду. Он легко им даст по шее, последует наказание. Что сделало его таким агрессивным? Навряд ли что-то могло остаться из его собственных черт. Но любви, как и признания, как и счастья настоящий Яори не мог достичь. Его доброта и ярость не нужны, ведь покоряют сердца людей только послушные. Последний поспешно шагает с урока, роняя из глаз на ветер капли.

Я вызвал весеннюю бурю, а потом заплакал. Мое сердце было ранено.

Чьи руки он целует на этот раз? Какой-то хороший человек. Какая-то замечательная звёздная улыбка. Не смеётся — значит, он подставит ему своё тело. Позволяя бить, измываться, бросать. Как куклу, подушку, спасательный круг. — Просто будь рядом. Просто будь в порядке. Шепчет устами сердце, пока язык чувствует слабый солёный вкус воды из глаз. Как привычно.

"Это признак тщеславия, понимаешь?"

Как скажешь. Впрочем, я уже понял.

Яори трясло. Сколько чужих проблем он впитал в себя, потом смотрел этими отчаянными глазами, — нет, дырами, — на тех, кто шептал друг другу о своей печали. Осколки. К счастью, некоторые не были приложены к нему, но ему мало. — Я больше всех вас настрадался! Я впитывал все ваши проблемы, и всегда молчал о своих! Доверие сменяется презрением, как по щелчку пальца. — Как мерзко... — И как неуважительно. — Высокомерно, я бы сказала. "Кто все эти люди? Кто-то важные" — думает Яори, плача, как рыба — он не имеет права плакать вслух.

Говорят, что молиться о том, чтобы быть любимым — это грех.

У него такой сладкий аромат.

Тело черныша лежит на кровати недвижно. Яори мечтает ослепнуть, исчезнуть, раствориться, как соль. Уже растворив свою личность, он мечтает о физическом. — Просто, чтобы я был нужен ему. Один человек сказал, когда девять хвалили его — час торжества окончен. Он чувствует себя покинутым, низвергнутым, ненавидеть себя для него так привычно. — Просто, чтобы они был в порядке... Это полуночная молитва. Он не слышит слов тех, кто говорит ему хорошие вещи. Он не радуется здоровым, а хлопочет над больным, тяжело страдая и терпя. Отдавая себя нещадно, не заметив, как тонка была грань между любовью и ненавистью.

Как только мы допьем журчащий сидр, давайте попрощаемся

Ах, как веселы эти лица. Эти драгоценные лица, так ему безразличные сейчас. Он счастлив. Он тоже счастлив. Миссия выполнена, и эти лица говорят ему комплименты. Это вызывает улыбку, скорее рефлекторную, чем искреннюю. Стыд шипами пронзает глаза, откуда снова брызжет дождь. Он не заслужил этого.

Мои мысли иссякли. Где в этом Бог?

Моя ярость и другие подобные вещи давным-давно исчезли,

но, хотя я и исполняю свои обязанности, я невежественен

Яори не помнит, чем он был когда то. Ярким и импульсивным — для него это сказка. Из своих множественнвз качеств он пытается найти те, которые он сформировал самыми первыми. Глаза болят и закрываются. Этот парень слишком мало спал, просто желая исчезнуть и умереть

Я пообещал прекратить огонь. Моя личность очистилась и упала,

потому что у меня хватило смелости принять разочарование

Яори стоит фарфоровой куклой. Что-то внутри пустое, неощутимое. Какая-то эмоция. Это должна была быть грусть, но он не чувствует её, он просто плачет. — Мне плохо. И он весь их. Он знает, какие слова говорить, чтобы добиться цели — их благополучия. Всего, чего он когда либо хотел — дать невозможное, чтобы взамен ему также дали невозможное — исцеление. Но было уже поздно. Простая доброта превратилась в зависимость, убивающую личность. Он не может дышать, понимая, что уже ничего и никогда ему не поможет.

Я вызвал тебя специально. Я умер — мое сердце сгнило дотла.

Яори знал, что каждый такой друг — самоубийство. Ему нравилось. Ему нравилось улыбаться им и преподносить самые свои добрые качества, самый счастливый вид и самую улыбчивую маску, а за спинами их задыхался в слезах. Проблема не может решить проблем, а если ты не решишь проблему — ты бесполезен, тебя бросят. — Сколько?... Раз ты делал мне больно?.. Он говорит это только в мыслях, вновь обнимая своего нового человека с шипами, пронзающими кожу. Так цветут всеми любимые розы. — Это неважно, сколько раз ты делал мне больно. Посмотри, как красиво ты цветёшь. Яо произнёс это без намёка на то, как больно ему было, когда внутренности его гнили. Теперь не больно. Теперь он даже не замечает, в каком он состоянии. Спасательный круг нельзя вытащить из воды больше.

Я назвал тебя идиотом. Ты, как дым, вызывал у меня дискомфорт. Я посмотрел на тебя и проснулся

Яори знает о своём состоянии только тогда, когда оно является миру. Прорывает маску, что срослась с кожей, и льёт слёзы отчаяния. — Пожалуйста, не делай этого. Это проронил слезу усталый, жалкий человек. Живущий обычной жизнью, умеющий радоваться, но сдающий, тухнущий. Зовущий о помощи, не зная,так себе помочь. — Ты ничего не хочешь менять? — Не хочу. Яори улыбается своим драгоценным людям, пока Бог оставляет его. Слова пусты. Теперь он один Он отдал своё счастье другим. Страдает от этого, но верит, что всё будет хорошо. — Это временно, я не хочу беспокоить вас, — нежно прошептал он куклам, сидящим напротив него. Одно из фарфоровых лиц улыбнулось.