Крылья абсолютной свободы

      Стена холодного дождя накрывала все пространство, не давая ни единого шанса защититься от него даже под большими навесами, из-за ревущего ветра, который раскручивал капли, доставая ими даже до самых защищенных.       Двое подростков сиротливо стояли под маленьким козырьком здания, безуспешно всматриваясь в темноту кладбища. Сторож уже несколько раз предлагал им зайти отогреться, но они не могли этого сделать. Где-то там, около могил, под дождем сидит Леви в своей коляске и не то, чтобы кто-то из них не переживал за него, каждые пять минут порываясь пойти за ним. Останавливало — только угроза самого Аккермана устроить райскую жизнь, если кто-то пойдет за ним как за беспомощным инвалидом не способным позаботиться о себе.       В очередной раз громко, раздраженно вздохнув, Габи схватила зонтик и взяв Фалько за руку, потянула его под шторм на ходу раскрывая ненадежное укрытие, способное запросто сломаться от бешенных порывов ветра. Она долго боролась с собой и нетерпением, но по ее мнению тот кто нарушил обещание первым был именно Леви не явившись, когда буря только началась и теперь она думала, что тот наверняка застрял где-нибудь в размокшей почве без возможности уехать и способный только дожидаться их прибытия. Он наверняка будет благодарен, да, он этого не покажет, но наверняка где-нибудь, глубоко в душе, тот будет признателен за то, что не послушали его. Именно так утешала себя девушка пробираясь сквозь бурю и протаскивая пассивного Фалько за собой, рассудительно предполагая, что сама не вытащит коляску с болота.       Чем дальше они проходили тем сильнее становилось детское изумление. Неужели Аккерман застрял в самом начале? Эта мысль только ускоряла их подло ставя подножки в зыбучем грунте и едва ли не опрокидывая их в лужи грязи.       Габи уже собиралась начать кричать зовя Леви, когда Фалько резко дернул ее назад тормозя ее. Девушка резко обернулась в смутном раздражении собираясь отвесить путнику парочку профилактических тумаков, когда ее взгляд наткнулся на молчаливое указание направления. В мозгах мелькнула догадка, что глазастый помощник выявил коляску и это было правда. Инвалидное кресло. Тот действительно нашел и даже вместе с путником однако изумление от поступка перебил дичайший шок когда та взглянула на самого пассажира.       Само средство передвижения стояло в том же месте, когда они уходили от могил, оставляя Аккермана один на один с воспоминаниями прошлого. Тот не сдвинулся ни на метр отсвечивая осанкой старой закалки даже сидя, точеный профиль лица обычно выглядящим так словно его обвели особо острым грифелем размылся, проявив мягкость и тошнотворную усталость человека, который не знал, что такое жить вне войны, вне сражений и приказов.       Повседневная суетливость улиц все так же выбивала его из равновесия словно это было в разы страшнее нападений титанов с которыми тот сталкивался из года в год. И этот закаленный однако переломленный оловянный солдатик когда то бывший страшной боевой единицей смог обнажить болезненную слабость только пред могилы человека который раз за разом переворачивал его суть как человека. Аккерман что-то отчаянно шептал словно стараясь донести обиды и тревоги прямо в рай, ибо такой человек как тринадцатый командор разведкорпуса заслуживал статуса святого не смотря на то какие приказы он отдавал год за годом. Он был тем кто привел человечество острова Парадиз к знаниям которые вошли в историю как «Великий информационный хаос». Когда каждый под небом и землей начал узнавать из книг, летописей, газет и слухах то, что они не одни. Есть и другие люди которые живут за стенами и солеными водами увековечив имя в истории как великого лидера.       Подростки, возможно, оказали бы больше такта если бы не осознание того, что Аккерман сидел не двигаясь, подставляясь дождю и ледяному ветру все то время пока они сомневались идти ли за ним. Тот даже не попытался сделать вид, что его заботит непогода оставив зонтик в креплении, не раскрывая его. Возможно, по старым привычкам когда тот был намного выносливее и тот мог себе позволить пренебрегать осторожностями, а возможно нарочно. Времени разбираться не было и девушка побежала к Леви решительно прерывая его своеобразный транс хватаясь за ручки прикрикивая на вздрогнувшего Грайса.       Дорога назад становится еще сложнее из-за груза коляски и молчаливого, мокрого до последней нитки пассажира на нем. Неверные колеса утопают в грязи и предательски крутятся в разные стороны занося детишек вздумавших перечить природной мощи. Фалько продрогший до последней волосинки с плохо скрываемым отчаяньем думает о том что им нужно было позвать сторожа. Он выглядел сильным и у него были резиновые сапоги в которых можно было бы идти легче, но тут коляска легко пошла вперед словно он ехал по сухому асфальту, а не отсыревшей почве и спустя секунду которая потребовалась чтобы поднять взгляд на сидевшего в кресле парень понимает почему. Аккерман очнулся от своей прострации, в которой он пребывал всю недолгую борьбу с строптивым механизмом и самостоятельно повел свой транспорт, скорбно морщась, когда руки пачкались о грязные колеса.       Смотря на то с какой скоростью проезжает Леви по отсыревшей почве превратившейся в огромный кисель Фалько с тоской наблюдает разницу их сил. Аккерман даже прикованный к инвалидному креслу имел такие сильные руки и спину, что, казалось, он практически не прикладывал усилий для покорения того подобия тропинки, что осталась после дождя, когда он не доверив Габи тяжелую ношу вез его по пути к дому сторожа.       Внутри их ожидает приветливый смотритель доставший несколько полотенец, и пара чашек чая заваренных сердобольным стариком который сердечно извинялся за то что он не держит три чашки и им пришлось на секунду прикинуть кто будет первый отогреваться.       Подростки бы поспорили между собой и разругались если бы не бывший капитан, который одним мрачным взглядом не пересек любые разговоры и впихнул им горячий напиток независимо фыркнув на протесты всем своим видом показывая что он не будет ни с кем спорить и достигать «компромисса». Он уже решил, что греться будут Браун и Грайс и все будет именно так.       Достигнуть дома им удается только под вечер, где все расходятся для того что бы переодеться в сухие одежды после такого неудачного дня. Да, старик напоил их чаем, дал несколько полотенец и даже растопил печь, но это не могло помочь полностью избежать промерзания. Даже спустя теплый душ, несколько кружек чая и сухую одежду Фалько кажется, что он все еще мерзнет. Он ложиться спать с надеждой что никто из них не заболеет после такого и никому не нужно будет ухаживать за пострадавшим.

***

      Тщетные мечты на хороший исход на корню зарубает следующее утро в которое подростки встают позже обычного. Во все остальные дни они просыпались по утрам от грохота инвалидного кресла на кухне, когда Аккерман готовил нехитрые завтраки раздразнивая детское обоняние вкусными запахами, однако сейчас в доме стояла тишина, заставляя Габи и Фалько нервно переглянуться на порогах своих комнат и уже вместе спуститься на кухню, чтобы не обнаружить никаких следов того, что Леви уже встал.       Беспокойство усиливается, стоит им подойти к его комнате. Она была одна из жилых помещений на первом этаже и от того они очень старались не шуметь на втором оберегая его спокойствие, но сейчас они подходят ближе и прислонившись ушами к двери затихают. Сквозь преграду они слышат болезненные, едва слышные стоны перемежающиеся с сухим кашлем и, уже не заморачиваясь, открывают дверь нараспашку дабы увидеть Аккермана.       Он вспотевший до невозможности, тонкие волосы причудливыми змейками прилипли ко лбу, а грудь тяжело вздымается чтобы на выдохе образовать очередной слабый вздох или болезненный кашель остро сигнализирующий о тяжелой лихорадке которую тот наверняка предчувствовал с вечера, но ничего не сказал им.       Это осознание больно давит в грудь неуместным раздражением на глупого взрослого, и мальчик оборачивается к застывшей Браун дабы она привела за собой лекаря пока он попытается обтереть Аккермана мокрой тряпкой что бы смыть грязь и пот прошедшей ночи.       Резкие черты лица искажаются в дискомфорте когда Грайс осторожно расстёгивает рубаху, непомерно большую и застиранную что было нонсенсом для бывшего капитана как не посмотри. Он легко очерчивает влажной тканью напряженные мышцы погружаясь в странное оцепенение продолжая своеобразный душ, когда за спиной громко хлопает дверь заставляя раздраженно шикнуть. Браун привела городского лекаря который сейчас торопливо приближался к пациенту одобрительно глянув на казанок с раствором.       Сам осмотр показавшийся вечностью проходит за считанные минуты, когда врач отстраняется от тела съежившегося в ознобе и накрывает своего пациента подвернувшимся под руку одеялом.       — Это не первый случай на моей практике, когда у ослабленного человека лихорадка сжирает тело. Я выпишу лекарства и растирания, однако пациент должен захотеть жить, дабы получить толчок для излечивания, – а потом словно невзначай, проклятый медик отвернувшись к своему сундучку, роняет в тишину страшные слова. — Я так же видел подобное немногим ранее, только месяц спустя после гула земли. Разведчики, те которые из старожил один за другим стали полягать от тоски и отсутствия желания жить. Они всю жизнь провели в войне, против титанов, против людей и тех кто был за морем и лишившись борьбы они не могли смирится с этим. Они уходили в другой мир не выдержав спокойствия этого которое не смогло принять их. Здесь же лихорадка усугубляет положение еще больше помогая капитану завести себя в могилу быстрее. Я не хочу показаться жестоким, но я бы посоветовал готовиться к худшему.       Лекарь уходит, забирая с собой надежду на благополучный исход, оставляя взамен ненадежную бумажку с названиями лекарств и инструкциями пропитывая воздух запахом медикаментов.       Несколько дней пропитаны запахом лекарств и разномастных трав по типу ромашки из которой они неуклюже варили отвар для растирания, ягод клубники и малины из засушенных частей которых Габи пыталась варить морс или что то напоминающее витаминные компоты которые они в четыре руки заливали в полубессознательного Аккермана, но ни-че-го не действует.       Хочется плакать от бессилия. Мужчина с каждым днем словно тает в этом мире готовясь сбросить тяготившую оболочку как надоевший прицеп обрубающий его крылья абсолютной свободы. Нет ни следа борьбы с болезнью, ни следа той упертости которая помогла ему выжить со страшными ранами от взрывов, которая вела его вперед в сражениях с титанами. Сейчас бывший сильнейший солдат милостиво сдается обыкновенной лихорадке позволяя закончить его путь в этом мире так       Когда Фалько в очередной раз приходит для обтирания и видит Аккермана не постели, а стоящим на четвереньках на полу его сердце пропускает удар, а желудок скручивается похлеще булиньского узла. Он еда не опрокидывает чашку с горячим чаем на ковер наспех поставив на столик и кидается к мужчине поднимая его. На шум прибегает Браун и охнув помогает поднять Леви затащив на кровать.       Тот же не чувствуя детской паники цепко, словно не его поразила болезнь с которой тот не собирается бороться хватает подростка за руку вынуждая глянуть в удивительно ясный для такого состояния взгляд и упорно хрипит просьбу принести свой драгоценный ящик.       -Я совершенно точно знаю что я не переживу сегодняшнюю ночь, но мне важно отправиться в тот мир правильно. Он уже наверняка заждался меня на том свете- под конец Аккерман не выдерживает бодрости и проваливается в оцепенение. Напуганный предчувствиями Фалько смотрит на Леви пытаясь понять сможет ли он получить злополучный ключ без потерь, но решает довериться мужчине. Если он не дал ключ, а потребовал принести хранилище значит так и надо.       Он мельком мажет взглядом по стальным изгибам которые были хорошо видны сквозь мокрую рубашку. То что раньше искушало неизвестным и было покрыто тайной не смотря на количество опрашиваемых. Они с Габи часто видели как Аккерман открывает или закрывает лишь один древний комод который был ухожен сильнее остальных, словно вещи что были у мужчины сейчас не стоили и ломаного гроша по сравнению с тем что хранилось в загадочной шухляде. И вот сейчас тайна должна приоткрыться.       Сердце обливается кровью от бессилия когда Браун приносит требуемое, а Грайс будит Леви дабы вручить ему то что он хочет. Одного взгляда цвета грозового моря хватает для того что бы дети вымелись с комнаты оставляя Аккермана один на один с его сокровищем.       Подрагивающие пальцы на ослабевших за время болезни руках нервно перебирают веревку на шее. Каждый раз когда было время убраться в ней что бы предметы находящиеся в ней не истлели под грузом времени мужчина мог часами сидеть с ящиком на коленях ощущая как холодеют кончики пальцев. Он уже и не считал то количество раз когда он пытался от нее избавиться, но раз за разом проигрывал своей слабости и бережно протирал, зашивал и реставрировал скупые дары прошлого.       Однако в этот раз у него нет ни сил ни времени предаваться сомнениям и с такой мыслью нетвердая рука вставляет ключ несколько раз проворачивая его и слыша небольшие щелчки с каждым пройдённым поворотом. Крышка сундука откидывается от небольшого толчка и кисть мужчины опускается в сокровища прошедших дней.       Он вытаскивает тёмно-зелёную ткань, заметно истончившуюся под давлением годов и бережно перебирает ее. Плащ разведывательного легиона когда он был еще на пороге открытия тайн, тогда когда нужно было сражаться лишь с титанами, а не другими людьми погружает в воспоминания прошлого. Грустные, страшные, отчаянные и совсем капелька светлых, светлых настолько что они отдавали бликами солнца в мутных глазах перед которыми производились.       Он не спеша разворачивает ткань оборачивая ее вокруг плеч и зелень обнимает его с радостью даря позабытые ощущения. Уже давно на его искалеченном войной теле не красуются продолговатые мозоли которые появились за время службы, а рукам не хватает ощущения родных клинков. Сейчас надевать облачение бывшей надежды человечества кажется настоящим святотатством, но Аккерману нужно это. Он хочет следовать догмату поставленному себе перед собой и отдать последнее что у него осталось за разведкорпус.       Сначала он непроизвольно отдал ему Изабель и Фарлана, потом он нарушил обещание и отдал свое сердце не ему, а командору за что поплатился тем, что легион потребовал большего. Он забрал у него Эрвина Смита вместе с его сердцем на благо человечества. Теперь же он отдаст и свою жизнь.       От его возни коробка передвигается и на ее дне что-то звонко цокает. Рука спешно заныривает глубже и шарит среди нескольких вещей что бы достать маленькую, квадратную коробочку, а вместе с ней палец хватается за твердый кругляшек лежавший на дне, который нанизывается на очевидно большой ему мизинец. Пред заплывшими глазами появляется кисть с изящными пальцами на которой провокационно поблескивает большое, серебряное колечко, а перед глазами непроизвольно вспыхивают сладкие, слаще роскошнейшего меда, воспоминания.       В ту зимнюю пору они, уже бывалые офицеры с солидными званиями как дурные мальчишки сбежали в соседнюю деревню к полуразрушенной церквушке дабы в ночи обменяться клятвами. Это было глупо и по-детски, но Эрвин хотел что бы это было «запоминающееся» а Леви просто не мог устоять. Он не смог не поддаться и позволил ему увести себя по извилистой, лишь слегка протоптанной дорожке. В ту ночь Аккерман жадно следил за счастливым, слегка поддатым от восторга Смитом вбирая в себя все тепло что щедро изливал на своего попутчика Эрвин.       Пока они шли к церкви капитан думал что они просто обменяются клятвами и закрепят их символичным поцелуем, но он даже не мог представить что после того как они перешагнут порог Смит потянется за пазуху и вытащит красную коробочку показав растерянному донельзя Леви два самых простых кольца внутри которых было всего две буквы. В том предназначалось ему он обнаружил инициалы Эрвина, а когда в чужом к его смущению он обнаружил свои казалось он вспыхнул сильнее костра в походе.       Клятвы перед статуей бога обходят его внимание стороной. Сейчас он поглощен Эрвином. Своим Эрвином который в эту самую секунду клянется ему перед богом быть мужем. Ему плевать есть ли он на самом деле, но то что Смит открыто называет себя так вызывает мурашки по всему телу. Плевать на все он не оставит этого невероятного человека подарившему ему смысл жизни, путь и свою душу.       Поцелуй в холодном снегу куда его затаскивает радостный командор отпечатывается в памяти радостью и горьким привкусом разочарования когда Аккерман выныривает в отвратительную реальность где нет Эрвина, а на свете его держит только беспомощная оболочка. Впрочем его карцер жизни заканчивается, он бы соврал если бы сказал что не чувствует облегчения прикрывая мутный взор и отдаваясь во власть тьмы.       Грохот опрокинутого ящика вынуждает затихших под дверью подростков подскочить и ломануться в комнату что бы пораженно замереть. Их гордый, несломленный даже инвалидностью Леви сейчас спокойно лежал в кровати обернутый в громоздкую ткань в которой они смутно признают старый плащ легиона, а все содержимое коробки вывалилось на ковер представ перед детьми.       Осторожно, словно боясь осуждения они приближаются к неаккуратной куче разбирая ее. Пара больших, гораздо больше размера почившего Аккермана белоснежных рубашек. Такой же большой командирский мундир и пара писем написанных незнакомых почерком. Следующее на что они натыкаются заставляет Габи и Фалько пораженно затихнуть. Целая пачка искусно нарисованных портретов одного и того же человека в котором они узнают тринадцатого командора разведкорпуса.       Очередная находка оказывается зеленым галстуком боло, который точно не принадлежал Аккерману. Помолвочное кольцо с инициалами Леви и идентичное у Аккермана становится последним что могут вынести дети.       Габи громко плачет от осознания цепляясь за Фалько, и оплакивая судьбу одного единственного человека пожертвовавшем слишком многим ради спокойствия других.       Тем временем где-то далеко за тысячи миров, прямо в царстве мертвых под раскидистой сакурой бывший капитан разведывательного легиона раскрыл здоровые глаза, чтобы тут же упереться ими в знакомую спину рядом. В горле клубится всхлип понимания и облегчения.       Ему хватает одного рывка, чтобы очутиться на командорской спине, судорожно цепляясь за шею и пряча мокрые глаза в плече любимого.       Он наконец-то пришел домой.