У сказок нет хорошего конца

      В храме сегодня сумеречно. Всполохи солнечного света то меркнут, то снова сияют – на улице облачно и тучи словно играют с храмовыми витражами. Разноцветные пятна от них переливаются на каменном полу собора, под сводами которого все еще раздается протяжное органное эхо. - Матушка! – звонкий девчоночий голос вплетается в это эхо, окончательно дробя его на осколки. – Посмотри, мама!       Сегодня – праздник. А значит, зеленое, пусть и строгое, платье – новое, сделанное специально под эту юную светловолосую девочку. Она кружится на светлом пятне, расправляя руками складки на юбке, чтобы как можно больше разноцветных отблесков попало на нее. Женщина рядом, неуловимо похожая на саму девочку чертами лица и такими же глазами, цвета самого синего льда, улыбается, глядя на дочку и протягивает ей ладонь.       - Тише, Лиззи, ты же помнишь – здесь нельзя шуметь. – и, наклонившись к девочке, поправляет той прядь светлых волос, добавляя шепотом. – Очень красиво. Девчонка прикладывает ладошку к губам, вспоминая предостережение о шуме, но все же улыбается украдкой, принимая мамину игру в тишину.       - …У меня не получается, мама! – воспоминание о храме смазывается, картинка неуловимо меняется на другую. Девчонка теперь постарше, ей лет тринадцать, не меньше – уже почти совсем взрослая! Она стоит перед матерью, протягивая ей шелковую синюю ленту для волос, под цвет лазоревого узора на светлом платье. За высоким окном светло и материнская фигура кажется и сама светится лучами августовского солнца. Женщина отвлекается от трюмо, поворачиваясь к дочери.       - Ты могла позвать Эбигейл, дорогая. Щеки у девочки стремительно алеют.       - Я хотела попробовать сама! Ты… У тебя так красиво получается. И мне хотелось также! Женщина негромко смеется, принимая из рук дочери ленту и жестом подзывает ее к себе. От улыбки в уголках ее глаз разбегается едва заметная сеточка морщинок-свидетелей возраста. Дочь все еще хмурится, когда усаживается на пуфик, который ей уступила мать.       - Объясни, как у тебя получается, мама.       - Терпение, Лиззи, - женские руки аккуратно разбирают спутанные светлые пряди, поддевают их гребнем, чтобы привести в порядок. – Для себя всегда сложнее делать. Поначалу ты не видишь, как нужно. Смотри. Она демонстрирует край ленты, вплетая его в сложную косу.       - А потом руки действуют уже сами. Терпение и настойчивость, моя дорогая. И у тебя все получится.       Девчонка старается держать прямую спину, сложив руки на коленях. И только блеск в синих глазах выдает ее скрытый восторг материнской работой – пряди ложатся ровно, ни один волосок не выбивается из общей прически и лента в косе не скручивается в узкий жгут. Женщина завершает свою работу и кладет ладони на плечи дочери. Только сейчас можно заметить, что вслед за сеточкой морщин бледность кожи отдает фарфоровой неестественностью. Тронь – и разобьется.       - Матушка, с тобой все в порядке? – девочка отвлекается от собственной прически и трюмо с расставленными на нем флаконами, поднимает взгляд на мать и тихонько ахает от изумления, замечая, как женщина дергает уголком губ, словно отмахиваясь от чего-то неприятного и колкого.       - Конечно, дорогая. Я немного устала за день. Ты позовешь отца?       - Конечно, мама. Я сейчас. Девчонка шустро выбегает за дверь, бросая взгляд на окно, и снова хмурая тень ложится между бровями. День ведь только начался, еще совсем не вечер – а матушка выглядит уж больно утомленной! Может быть, ей плохо спалось?       - Отец!       Разноцветные пятна света из витражей сегодня особенно яркие и совсем не смотрятся на фиолетовом платье. Элизабет поскорее выходит из солнечного пятна, поправляя на ходу темные перчатки и замирает рядом с отцом. Тот стоит молча и как-то даже тяжело, суровый взгляд смотрит вперед. Отец напоминает ей скалу – такой же твердый и нерушимый, хоть она и дергает его за рукав осторожно и зовет, желая втайне, чтобы он отвлекся и посмотрел на нее. Отвел хотя бы на минуту взгляд от того обилия роз и хризантем впереди, за которыми спрятана мама.       Вернее, тело матери.       Лиз не плачет. Очень старается, хоть и слезы закипают на глазах. Но она только выше вскидывает подбородок и косится на строгого отца, который не слышит, как она его зовет. Только смотрит… Туда.       Туда у Лиз не хватает смелости посмотреть. Она чувствует, что если поддастся этой слабости, то обязательно разрыдается прямо здесь, под этот хор плакальщиц и церковных песнопений. Под это сияние разноцветных витражей, с которых так умиротворенно глядит тот, кого зовут Господом.       Матушка бы не хотела, чтобы она плакала. Даже сейчас. Матушка всегда говорила, что личное стоит оставлять за закрытой дверью – а что может быть более личным, чем похороны родной матери?       - Отец… - голос предательски дрожит, когда она снова касается его рукава. Скоро нужно будет подойти, чтобы попрощаться с ней, но Элизабет совершенно не представляет, как это сделать.       Это ведь все невозможно, правда?       А постамент, тем временем, все ближе. Будто само пространство сужается, подталкивая ее к этим нелепым и пестрым букетам. Статуи по краям нефа посматривают укоризненно: видимо, плохая ты дочь, если не можешь отдать последнюю дань уважения матери. Расписные святые под куполом храма тоже сводят брови и отворачиваются от нерадивой девчонки.       Когда остается всего ничего – последний шаг к этим букетам, чей аромат так удушающе-сладок – последний шаг, за которым она увидит матушку, удивительно бледную, со впалыми щеками и тонкими губами – Элизабет открывает глаза.       Вместо пышного похоронного зала ее окружали бледный потолок и бледно-голубые стены. За широким окном едва заметно брезжило сероватое утро. Из-за слишком раннего часа и темной портьеры, которой наспех занавесили окно, в комнате все еще сохранялась полутьма, из-за чего приходилось сонно щуриться. Впрочем, одно было ясно наверняка.       Случившееся ранее - просто сон.       Сон, который ей регулярно снился вот уже три года со смерти матери. Поначалу такие кошмары приходили едва ли не каждую ночь. Со временем стали реже, но полностью не пропали. Каждая ночь в итоге превращалась в мрачную игру - увидит ли она сон снова? Дойдет ли до конца?       Пока что Элизабет не дошла ни разу. В сам день похорон - тоже. Она попросту заупрямилась, вцепившись в рукав сюртука отца и, раз ей было не по силам увести его оттуда, спряталась за его же фигуру, так и не взглянув последний раз на мать. Элизабет со вздохом потерла лицо руками, усаживаясь на кровати. Босые ноги тут же обдало прохладцей, тянувшейся из-под пола - как-никак, зима на дворе. И пусть ей уже третий месяц, но холода затянулись, а сил на обогрев всего дома всю ночь напролет не хватает. Достаточно уже того, что удается сохранить тепло в комнатах отца и сестры, и по вечерам зажигать камин в гостиной матушки. А уж с Элизабет ничего не случится под теплым одеялом. Сквозняк на полу, от неожиданности которого слегка поджимаются пальцы на ногах - не такая уже большая проблема.       Подобные привычные, приземленные вопросы были куда проще воспоминаний, которые всегда оживали особенно ярко после таких снов. К ним неизбежно примешивалось колкое чувство вины, делая их особенно неприятными. И пусть со временем вина потускнела, она все равно осталась в памяти как некрасивый, уродливый шрам, проходящий через все лицо.       Она ведь могла тогда не упрямиться и проститься с матерью как подобает. Но вместо этого решила пойти на поводу у собственных эмоций, за что теперь и расплачивается. Элизабет тихо фыркает, убирая за спину заплетенную на ночь косу - волосы за последние годы стали еще длиннее, опустились уже ниже пояса - и поднимается на ноги, подходя к окну. Стоит отдернуть портьеру, впуская в комнату хоть немного сизого света, как ощущение холодка становится сильнее, пробирается от ступней к щиколоткам. Девушка невольно переступает с ноги на ногу, рассматривая пейзаж за окном. К сожалению, он довольно однообразен. У окон виднеется маленький сад, которому не помешала бы хорошая хозяйская рука. Сейчас снег маскирует основные проблемы, но Элизабет помнит, как он выглядел весной, и хуже того - летом. Ухоженные ранее дорожки заросли дикими травами, которые поглотили под собой более нежные цветы. Первоцветы, гиацинты и ландыши измельчали, превратившись из величавых цветов-колокольчиков в едва заметные звездочки посреди густой зелени. Кое-где летом пробивалась наперстянка. Часть тополей, что образовывали собой арку у входа - засохли, и, конечно, стоило бы их обрезать, но… Время. Время и силы.       Розы, любимые цветы матушки, нынче тоже одичали. Росшие ранее аккуратными кустами, теперь они выбросили длинные ветви-ленты, которыми цеплялись за любую подходящую опору, будь то стены дома или же деревья рядом. Но, наверное, это были единственные растения в саду, чьи цвета не померкли со временем. Каждую весну и лето они открывали свои багровые и белые бутоны и воздух вокруг был наполнен сладким ароматом. Попытка сорвать такой цветок обычно заканчивалась неудачей - острые шипы цеплялись за руки и одежду, царапали ладони, вынуждая отступиться. Элизабет помнила одну из любимых матушкиных присказок, взятую из каких-то религиозных псалмов. В ней говорилось, что ради Господа можно вытерпеть любые шипы, которые пронзают тело. После такого матушка обычно касалась этих странных, по мнению Элизабет, кустов, аккуратно отрезая несколько цветков.       Хорошо это или плохо, но дочь не обладала набожностью матери, поэтому розовые кусты сохраняли свои цветы полностью.       За садом и забором, окружающим дом, виднеются засыпанные снегом улицы. В такую рань городок еще спит, только изредка где-то можно услышать молочника. Эхо его голоса отражается от узких башенок ратуши и теряется в сплетениях улочек, еще покрытых утренним туманом.       Да уж, это не родные острова и, тем более, не столица.       Элизабет усмехается своим мыслям, шире отдергивая завесу, чтобы впустить хотя бы намек на солнечный свет. Уже пора одеваться, если она хочет успеть урвать немного времени не только для дел.       Когда-то, когда она была еще совсем ребенком, ей с этим помогали. Горничные и няньки, родная матушка порой принимала участие. Сейчас подобная роскошь осталась в прошлом - хорошо, что есть кому еще приводить одежду в порядок. А одеваться она уже давно научилась сама, хоть и приходится потратить уйму времени на завязки.       Серое платье выглядит простовато, отчего Элизабет слегка кривит губы. Ей самой, по большому счету, не имеет значения, но если кто-то посторонний в таком увидит - хорошо, если не дойдет до чужих ушей. Здесь, в чужой для нее земле, она так и не стала своей до конца, лишь начав свою борьбу за место в знатных кругах. Пустить все прахом из-за какой-то глупой оплошности хотелось меньше всего. Зато - и это первая маленькая радость за день - в платье и чулках не так зябко, и утренний холодок, подкрепленный тяжелым сном, отходит на второй план.       Дорога к кухне, пусть и недолгая - всего лишь к концу коридора, в другое крыло и вниз - но занимает время, пока Элизабет не хочет будить сестру и шуметь. Она останавливается у ее комнаты, через дверь вслушиваясь, спит ли еще ребенок - и, кажется, остается довольна результатом. Все-таки, сейчас еще слишком рано, а в их семье к подобным утренним пробуждениям больше склонна старшая дочь.       Чем ближе к кухне - тем теплее. Там уже вовсю кипит работа и экономка - она же и повариха, и горничная - и кто только не! - готовит еду на сегодняшний день. Элизабет втягивает носом воздух - пахнет вкусно. Кажется, свежий хлеб, корица и аромат какого-то бульона, скорее всего для отца.       В последнее время отцу тяжело принимать твердую пищу. И все это - из-за его горла, проблемы с которым начались незадолго после смерти его жены, матери Элизабет. Кто-то из докторов даже высказывал предположения, что причина болезни кроется в ужасной тоске по безвременно почившей - отец не спорил. А Элизабет бунтовала. Она обожала свою мать, и отец безмерно ее любил, но чтобы его - его, сильного, мудрого и такого уверенного! - подкосила простая тоска? Это казалось немыслимым.       - Здравствуй, Агнесс. - Элизабет не хочет долго задумываться о грустном еще хотя бы несколько минут, всячески оттягивая неизбежное. Она слаба, она знает это - и корит себя за свою слабость, но представлять отца также, как и матушку сейчас - выше ее сил. Вместо этого она отворяет дверь на кухню, проскальзывая тихо на лавку и совсем бесцеремонно складывая руки на столе. - Можно мне молока?       - Леди Холидэй! - сухощавая женщина отворачивается от большого горшка, в котором что-то вкусно булькает и всплескивает руками. - Вы сегодня рано! Что-то стряслось?       Элизабет прикрывает глаза, качая головой.       - Пустое, Агнесс. Я же просила звать меня по имени.       Если есть в мире что-то, что она не любит больше Комри - так это собственную фамилию. Вернее, свою настоящую - любит. Ее местный аналог, переделанный предками, видимо, в угоду моде или для того, чтобы больше походить на местных - нет. Она совершенно не вяжется с текущим положением дел и, на вкус Элизабет, звучит совершенно по-дурацки.       Девушка устраивается на лавке и получает свою порцию молока - Агнесс старательно предлагает к нему свежих пирожков с мясом, и Элизабет берет один, чтобы не расстраивать женщину еще сильнее. Кухарка-экономка и так поджимает губы на ее замечание о фамилии - пусть женщина прибыла сюда с ними из далеких островов, но Агнесс искренне считает, что стоит во всем придерживаться строгих правил. Ее страсть к этому не угасла даже после того, как семья уехала из столицы в эту глушь, где, казалось бы, можно обойтись без четкого соблюдения всех традиций, привитых в этой чужой стране. Но нет - Агнесс усердно напоминала о них, понукая Элизабет. И ладно бы, если девушка попросту старалась не придерживаться их - так нет же! Ей по душе быть леди, и в расписанных правилах есть своя прелесть, но… Часть из них выглядят столь бредово, когда твоя семья в бедственном положении, а ты ничего не можешь сделать!       - Я отправлюсь сегодня на рынок, леди, - короткая заминка и взгляд исподлобья, после которого женщина вроде бы слегка смягчается. - Элизабет. Нужно пополнить запасы.       Элизабет отпивает молока и машет рукой.       - Конечно, Агнесс, ты же знаешь, где лежат деньги - возьми сколько нужно.       Кто-то назвал бы такой образ жизни, при котором прислуга знает столько о финансах семьи - расточительством. Но Агнесс не просто прислуга. Агнесс была с ними еще когда матушка была жива - она пришла в эту семью вместе с ней и вынянчила двоих детей. Иногда Элизабет кажется, что в свое время и матушку тоже нянчила она же. И теперь, когда ее не стало, Агнесс, а других слуг пришлось распустить из-за переезда и экономии, Агнесс взяла на себя достаточно большую часть работы - и что самое главное, выполняет ее исправно. Несмотря на ее приверженность местным традициям, она все же остается северянкой - а для таких людей честь и данное слово являются чем-то бОльшим, чем для местных напомаженных мистеров.       К тому же, Элизабет знает, что поход на рынок - поход не только за продуктами. Это еще и сбор новых слухов и свежих новостей, которые зачастую из газет не получишь. В отличие от нее, в местном обществе Агнесс ощущает себя как рыба в воде - но может это еще и потому, что среди обычных горожан нет такого свода правил, что сжимает твои плечи тяжелым обручем. Порой, конечно, такие слухи - пустая трата времени, годная лишь на то, чтобы развлечься вечером у камина, но временами попадаются действительно достойные новости, благодаря которым успеваешь подготовиться к событиям тщательнее. Так, в прошлый раз, Агнесс сообщила, что прислуга из дома Ковингтонов готовится к какому-то большому пиру - и действительно, на следующее утро посыльный пришел с приглашением на званый вечер к уважаемому семейству в честь их визита сюда, в свой летний домик. И Элизабет ожидалась как важная гостья, лишь потому что помолвка…       - Не ходи одна, - Элизабет смотрит, как Агнесс разгибается с кряхтением, доставая из печи горшок. - Возьми с собой Катрину, пусть она корзину понесет.       Замечание выходит отстраненным, пока она явно думает над чем-то своим, но Агнесс - о чудо - предпочитает не спорить. В глазах слуг, пусть такое и не совсем сочетается с правилами, Элизабет - светило в вопросах здоровья, пусть она только и посещает открытые лекции в университете. Сама она давно наплевала на то, вяжется ли такой образ с образом порядочной, воспитанной леди, воспетой здесь едва ли не в легендах. После смерти матери у нее проявился интерес к строению человеческого тела - и его слабостей - который стал только сильнее с момента болезни отца.       К слову, о нем.       - Агнесс, готова ли еда для отца?       - Да, леди, я хотела отнести, когда он проснется.       - Не нужно, - Элизабет улыбается, вставая из-за стола и протягивая поднос, взятый заблаговременно. - Я сама.       Отец мог проснуться еще раньше - привычка быть “ранней пташкой” у Элизабет несомненно от него. Но сейчас, в столь ранний час, он не станет беспокоить никого. Не тогда, когда он практически лишен голоса. Элизабет знает своего отца - и даже немного завидует его возможности оставаться дома и заниматься делами.       - Передавайте отцу мои наилучшие пожелания.       Из уст Агнесс звучит искренняя забота и только поэтому Элизабет не фыркает снисходительно. Вместо этого она поступает как любящая дочь - берет поднос, куда Агнесс уже выставила тарелку с бульоном и чашку с небольшим чайником (“Теплое обязательно поможет для его горла, мисс”) и отправляется наверх, к отцу. В этом крыле темно - в последнее время отца раздражает многое, в том числе и редкий солнечный свет, поэтому окна даже в коридоре плотно завешены портьерами, а в воздухе еще висит застывший запах парфюма доктора Тревельяна, который регулярно наведывается к ним, справиться о здоровье отца.