Жеребенок

Катари ошибается. Конечно, она ошибается. Монсеньор на него и не взглянет. Что на Дика смотреть, он обычный. У него волосы цвета мокрой еловой коры и глаза словно зимние тучи. У него несуразные длинные ноги и руки с крупными, словно лапы щенка рыжей окделльской гончей, ладонями. У него по-девичьи нежная кожа в россыпи бледных веснушек, и ни в Торку с такой воевать — замерзнет, ни в Варасту границы стеречь — сомлеет от жаркого солнца. Герцог Окделл — неловкий, медлительный, чрезмерно мечтательный — кровь от крови и одновременно худосочное яблоко на древе крепкого своего рода. Алве он не соперник, зачем тратить на него взгляд. Первый Маршал… он ярче кометы, сияющей на небосклоне — от него глазам больно и сердце сжимает ужасом и восторгом. Разрушительное стихийное бедствие, прекрасное и недоброе. Синеглазая смерть на вороном коне, буря, спящая в шелковых — наверняка шелковых — волосах. Как бы это ни нравилось Ворону — втаптывать в землю гордых — разве есть ему честь сейчас в такой дичи как он, Ричард Окделл? А о прочих резонах… о них и подумать нельзя. Валентин Придд на диво хорош, ум и тонкость в чертах лица. А Джастин, старший брат, был, должно быть, еще прекрасней. А у Дикона губы простудой обметаны, на лбу россыпь багряных от воспаления точек, синяки под глазами — сам-то в зеркало смотреть не хочет, да пушок этот нужно сбривать. Катари зря тревожится. Она просто очень добра. *** Оскар перед расстрелом горько предупреждал: не соперничай с Алвой, не люби королеву. Замолчал на мгновение, глядя на Дика, продолжил: никого не люби, пока Алва ревнует тебя. Оскар не совсем прав. Алва… он не ревнует. Он жадничает. Алва властный, не терпит с ним пререканий, и кто думает, что он правит Моро мягко — не был при нем в походе. Моро — это его конь, и военные действия — в его воле. И он, Дик, герцог Окделл — его оруженосец. Негодный, неуклюжий, не способный подолгу выдерживать варастийское солнце и бессонные ночи советов, не умеющий не опьянеть от положенной стопки касеры, с трудом сдерживающий ранний завтрак в желудке, посещая шатер лазарета. Алва смотрит с досадой: идите спать, юноша, толку от вас не будет; да снимите вы шляпу, повяжите косынку, не так, наклонитесь, я сам. Алва смотрит с насмешкой, пока оруженосец, борясь с головной болью, подскакивает по громогласному окрику и бросается подавать карты: «Видел бы вас сейчас презираемый вами генерал Манрик» — Дикон наскоро перестегивает черно-синий колет одной рукой, наливает другой монсеньору вина. «Прочь отсюда, сходите, умойтесь!» — и эр только хохочет коротко, стоит корнету Окделлу выскочить из палатки. Но когда неумелый, ненужный, нелепый оруженосец сам смеется, дурачась с друзьями в нежно блестящей Рассанне; когда эр Эмиль Савиньяк отдает Дику какой-то приказ — или нет, спрашивает его, как об услуге; когда Дикон просит его отпустить на охоту за степной большеухой лисой… …Проэмперадор делает шаг по берегу, и приятели Ричарда все, как один, подсолнухами поворачиваются к нему. Рокэ — голый, бесстыдный, прекрасный и сильный — ведет Моро купаться, и Дикон, как конюх, вынужден помогать. — Да снимите рубаху, — бросает Алва презрительно. — Чью стыдливость вы здесь бережете, господ адуанов? Адуаны хохочут, конечно же. Почему Рокэ так часто с этими?.. Дик — смущенный, нелепый в промокшей и липнущей к телу рубашке поливает лоснящийся черный бок и не может придумать ответ. Монсеньор смотрит словно с подначкой, торжествующе и насмешливо. — …Что вы замерли, юноша, выполняйте, — рявкает Первый Маршал. Дик бросается искать Вейзеля, как его попросили — в унизительной спешке, расстроенный и испуганный. — Рокэ, это же не было срочно! Понял-понял, — весело восклицает генерал Савиньяк, — не трогаю… Дальше Ричард не слышит. Обида и гнев жмут горло. Он же и задержался-то — лишь улыбнуться Эмилю. …Алва не отрывается от изучения карты. — Вам нужно мое разрешение? Даже не представляю, как армия продержится целый день без вашей бесценной персоны, но ступайте уж, раз кому-то мой оруженосец нужнее. «Не люби никого». На охоту Дик не идет. Оскар… он ошибался. Рокэ Алва не станет его ревновать, так относятся к равным. А Ричард для Первого Маршала… Ричард смотрит на Моро — тот не позволяет гладить себя, но всегда требует, чтобы, приходя проведать Сону, Дикон постоял и с ним рядом. Моро для Рокэ все-таки ближе к другу. Ричард — собственность. Хуже коня. *** «Нашим коням недолго еще идти рядом», — сказал ему Первый Маршал. Дик сидит в темноте. Это было так быстро. Он только заметил искру в ночи, а потом закричал — заржал — Моро, и они упали, и Рокэ, и его мориск. Ричард думал тогда… «Недолго». — Ричард, цел? — голос Алвы был странный, высокий. Моро страшно хрипел. Как его довели до конюшни? Что там делает Алва сейчас? «Идти рядом». Дик обхватывает колени, сжимает. Его что-то ужасно тревожит. Он ведь начал уже понимать кэналлийский. Он живет в этом доме полгода, и все лето в походе со стрелками и личной охраной своего господина и… «Недолго». …Это вряд ли звучало так, словно Алве хотя бы немного жаль. Только… как же это звучало? Дику чудится — почти обижено. Мнится, мнится, конечно — не может быть, чтобы Алва обижался на Ричарда Окделла, обижаются только на близких… Что же Ричард-то сам обижался на него весь военный поход? Мигель быстро докладывал Рокэ, осматривающему рану Моро, о результатах погони. В доме старой маркизы, сидели достаточно долго, целили в молодого… дора… Дик хватается за голову. Он не может себя заставить встать, отправиться в свою комнату умываться, сидит здесь на ступеньках, как какой-то попрошайка на паперти, всей и разницы, что — внутри дома. «Рядом». Рокэ сказал: «я знаю». И что-то добавил такое, чего Дик уже не разобрал — но его, Ричарда, уже спешно погнали домой, в особняк, потянули под локти сильными руками с темным кэналлийским загаром. Может, Рокэ прощается? Конь — это друг. А для Алвы — может быть, и ближайший. Алва поднял на дыбы коня. «Еще». Дик не знает, как проживет в этом доме еще целый год. И что он станет делать потом. Когда клятвы не будет. Когда он станет Алве чужой. А, ну да. У них будет дуэль. И что? Алва его учил только чтобы потом заколоть? Он для этого сейчас, возможно, теряет ближайшего друга? «Нашим». Эр садится на ступени рядом. — Моро выживет, — говорит он. Говорит о нем, жеребенке, об убийце, которого взял из упрямства. Держит руку на плече — даже нет, не загривке практически — оруженосца, рассказывает. «Нашим коням недолго». Большой палец легко поглаживает кожу прямо над воротником, под укрытием русых волос. Алва близко и вздрагивает порой, мелко и напряженно, как нервная лошадь. Ричард думает — он устал же. Дик винится в потере караса. Доверил ему монсеньор древний меч — а он потерял камень из рукояти. Камень Скал, вот ирония-то, вот дурная примета. «Недолго». — Позволите поискать? Пальцы эра с силой зарываются ему в волосы, от затылка к макушке. Эр частенько в последнее время трогает его волосы, Дик привычен и клонится под руку, в общем-то, неосознанно. Ладонь Алвы горячая. И дыхание у виска. «Рядом». На лестнице слишком темно. Бок — одежда намокла, Рокэ рану в ней промывал? — очень твердый, Алва хочет что-то сказать, но сперва сглатывает, прочищает зачем-то горло… «Идти». — Разрешаю, — бросает его монсеньор, как-то нервно отпрянув в сторону. — Поищите. Ричард чувствует, будто наказан. Ричард чувствует себя безумцем. Дикон чувствует себя глупцом. Королева была не права. — Прикажите слугам помочь, — герцог Алва встает, голос резок и хрипл, акцент только немного смягчает слова. Оскар тоже… был не совсем прав. Дик хватает его за рукав. «Нашим коням недолго идти еще рядом». Они чистили Моро вдвоем. Эр смеялся ему и подначивал — и смотрел, и смотрел на него. «Понял, понял, не буду! — весело раскаивался Эмиль. — Это только твое сокровище, я помню, какая ты жадина!» Первый Маршал заставил Ричарда фехтовать с собой, потом разбирать карты, потом велел оседлать Сону и поехал смотреть на окрестности с местных гор, и Дик не помнит дня, когда он улыбался бы еще столько, как тот в день, когда лиса так и не поймали. «Нашим коням недолго идти еще рядом». Ричард, герцог Окделл, подается к нему, вперед, к ненавистному кровнику и… тычется лбом в плечо. Укрощенным диким конем. Прирученным убийцей. Доверившимся юнцом. Попрошайкой на паперти. «Сделай меня себе равным». Пальцы Алвы касаются его волос, зарываются в них, обхватывают его мутную голову и… Они были неправы. Катари или матушка. Эйвон и Штанцлер. Оскар и Эстебан. Или Рокэ. — Можно? — тихо спрашивают в темноте. Так не спрашивают ни у собственности, ни у жертвы, так не спрашивают у докучливого ребенка. — Можно. Губы у эра жесткие, потом мягкие — как рука, что сжимает повод. Ричард тянется ближе, обнимает, поддерживает. Неправда. Рокэ тоже ошибся. …Жмет к себе его, Дикона, словно дорвавшись до давно желанного. Им долго теперь — идти рядом.