Не дочитывай

      Персонажи в книгах бывают разные. Похожие и не похожие друг на друга, невероятно захватывающие и стратегически скучные. Цепляющие и посредственные. Главные и второстепенные, изобилующие деталями внешности или описанные походя, словно в спешке. Харизматичные и умные, наглые и воинственные. Одни остаются в нашей душе до следующей книги, другие просачиваются в каждую клетку, возвращаются в мысли ещё долгие месяцы, годы, становятся неотъемлемой частью нас самих.       Некоторых, особенно удавшихся, принято называть "живыми". Раньше я считал, что дело здесь в соответствии характера существующим прототипам, реалистичном описании, динамичности и удачном сочетании всего того чрезвычайно забавного хлама, которым полнятся души простых смертных – комплексы, триггеры, травмы и прочие прелести. Но теперь этот довольно заезженный и банальный термин не вполне характеризует то, что в конечном счёте я сам хотел бы иметь ввиду, называя какого-либо персонажа книги живым.       Что, если "живость" измерять иными категориями?       Что, если допустить, будто такие категории существуют?       Что, если...       Меня зовут Саймон. Друзья предпочитают называть просто «Сай», из-за чего в наших переписках частенько появляется таинственный «Чай» (злодейский Т9 постоянно заменяет первую букву). Не то чтобы с вышеупомянутым напитком у меня совсем не было ничего общего… Уже привык. Ещё я рыжий. Долговязый, зеленоглазый, веснушчатый. И нет, душа у меня есть, согласно отзывам друзей и знакомых. И совесть тоже. Учусь в педагогическом университете. Через «не могу» и «не хочу», как это частенько и бывает. «Потому что мама с папой решили за меня» - классика жанра. Но план побега уже готов. Поступлю в другой университет, и будет небо всегда голубым, а солнце – ослепительно ярким, как веснушки у меня на носу.       Но пока не об этом.       Вчера вечером, бесцельно блуждая по просторам всемирной сети, я вдруг наткнулся на обложку одной книги. С неё смотрел, высунув язык, дерзкий юноша. Длинные волосы покрашены в модный белый цвет, в тонкой брови штанга пирсинга, пухлые губы растянуты в пошловато-угрожающем оскале, глаза с гетерохромией глядят так, будто вот прямо сейчас любой зритель обязан, навернувшись со стула или дивана, пасть ниц в благоговейном трепете и отбивать лбом об пол поклоны. Худой и дерзкий, непокорный, вызывающий невольную ассоциацию не то с Дэвидом Боуи, не то с Игги Попом. Такой же чудак, яркий и эксцентричный до укола тоскливой зависти. Настоящая дива. Во мне поднимались попеременно то восхищение, то стыд, то ошеломлённость пополам с непринятием. Амбивалентные эмоции ударяли по нервам, сменяя друг друга, а я всё сидел и думал: «Выглядит бомбически, художник явно расстарался, но покупать и уж тем более читать это я не стану».       Мы пялились друг на друга с минуту. А потом я вдруг обнаружил, что уже оформил заказ вместе с доставкой. Сумма ерундовая, карман не обеднеет. Эти двести с копейками страниц в твёрдой красочной обложке просто обязаны были оказаться у меня в руках. Почему – я и сам не мог бы ответить. Просто так должно было случиться, и точка. Не знаю, может, звёзды сошлись или мне захотелось поиграть этой странной смесью эмоций, зацепившей подобно изогнутому рыболовному крючку.       Я не ждал её. Книгу. Не предвкушал момент более тесного знакомства, разгребая ботинками сугробы на пути в пункт выдачи товаров. Снег бил в лицо, ветер задувал в уши, а я размышлял о том, нахрена вообще выполз из тёплой квартиры. Мог бы забрать заказ в понедельник после универа. И даже стаптывая с подошвы обуви снег в грязную лужу на тёплом кафеле возле рядов закрытых ячеек, проверяя сохранность книги, не чувствовал ничего особенного.       Ничего не ощутил я и дома, сорвав плёнку и пробежавшись взглядом по первым страницам - обращению автора к читателям. Проникновенно, душевно написано. И всё же, повертев добычу в руках, я отложил её на стол. Так книга пролежала там до вечера, пока мне снова не восхотелось помацать её. На обороте обнаружилось несколько строчек, извещающих об отсутствии любовной линии в произведении и предупреждающих о наличии нецензурной брани, сцен насилия и прочих гадостей. В конце концов продукт печатного производства вновь оказался на столе возле кровати, а сам я завалился спать с мыслью: «Завтра днём открою и прочитаю ради любопытства первую главу».       Он приснился мне той же ночью. Этот фрик с обложки. Острые скулы, взгляд пумы. Правый глаз голубой, левый – карий. Доминик как будто стеснялся этой особенности и прятался под цветными линзами. Ему нравилось выглядеть вычурно, нравилось, когда одни смотрели с восхищением, другие – с отвращением и оторопью. Ему нравилась сцена. Нравилось загонять себя в спортзале до дрожи в мышцах и нравилось танцевать до упаду. А ещё нравилось петь и пить.       Его призрак блуждал по моим снам от сюжета к сюжету, следовал за мной по локациям. А, быть может, это я следовал за ним? Что-то в этом образе крепко поймало и не отпускало меня, и я не мог понять, что именно. Он манерно отмахивался рукой, картинно закатывал глаза или опрокидывал в себя восьмой по счёту шот с грацией условно трезвого человека. Запоем слушал Milen Farmer и нередко выражал мысли на смеси французского, итальянского и испанского.       Сложно теперь найти точку отсчёта, после которой пути назад вдруг не осталось. Я проснулся с совершенно отчётливым ощущением порхающих бабочек в животе. Чёртов парень с обложки засел в моей голове намертво. Весь день я то и дело вспоминал об этих снах и пытался проанализировать, что же именно в моей психике вызвало столь бурный отклик. Несвойственный мужчине архетип, фривольное поведение? Сногсшибательная смелость? Всё то, чего я никогда бы не позволил себе? Так или иначе, я решительно схватил со стола книгу и залпом прочёл первые три главы.       Тот человек, которого я видел в своём сне, полностью совпадал с тем, которого описывал текст. Это стало открытием, поразившим меня до заледеневших кончиков пальцев. Поразмыслив, я предположил, что эта книжонка, выпущенная в продажу только год назад, набрала такое количество поклонников, что обзавелась собственным мощным энергетическим потоком в информационной оболочке нашей драгоценной планеты. Даже пролистал до последних страниц, чтобы взглянуть на количество отпечатанных экземпляров. Тираж составлял всего одну тысячу книг…       Следующей ночью он снился мне снова, а я не знал, куда мне деться от восторга и неловкости. Его голос звучал мягко, низко, слегка прокурено. С той непередаваемой атмосферностью, от которой мурашки стекают вдоль позвоночника от самой макушки. Мы блуждали по барам, по ночным городам, курили в грязных переулках и, кажется, говорили о чём-то. Его бледная кожа призрачно мерцала в свете полной луны и неоновых вывесок, и, наверное, он походил бы на ангела, если бы не крыл матом так чертовски вдохновенно и сочно, что уши сворачивались в трубочку, а внутри всё замирало от восхищения. Чёрт, вот бы мне такое воображение в комплекте со словарным запасом! Гремучая смесь. Я даже пригрозил, что буду записывать за ним все эти невъебически меткие эпитеты, которыми Доминик сыпал направо и налево даже будучи абсолютно трезвым.       Новое утро ударило по мозгам осознанием - он живой. Настолько, насколько может быть живым персонаж, созданный чужим воображением. Все эти буквы на белых плотных страницах, из которых Доминик состоял, не значили ровным счётом ничего. Только лишь слова – не более. Сколько на свете таких, как он? Взять хотя бы Онегина или Раскольникова. Чем они хуже? Их истории бродят по свету уже далеко не первую сотню лет, их знают школьники и взрослые, их характеры ложатся в основу фильмов и новых историй. Но почему-то они мне не снятся. Вот ну ни разу.       Я не гулял по ночному городу с Ромео или Джульеттой, не размахивал шашкой с Тарасом Бульбой, не путешествовал в Мордор С Фродо и не отправлялся по сотканной из лунного света лестнице в таинственный Тир-на-Ног. В бесконечном количестве страниц и историй жили и продолжают жить несуществующие люди и подобные им существа, которые точно так же были созданы из большой любви автора. И все они не имели ко мне отношения. Мы встречались и расходились, когда последняя страница оказывалась дочитана. Я без сожалений ставил обратно на полку законченные истории и не вспоминал о них годами. Одни мне нравились, другие – не очень. Некоторым был присвоен гриф «перечитать через пару-тройку лет».       На этот же раз всё складывалось иначе. Я привык читать быстро, проглатывать страницу за страницей, но в случае с историей Доминика намеренно растягивал процесс, как мог. Всё это время блондин упорно являлся ко мне во снах. Я даже начал запоминать наши разговоры вплоть до получасовых обменов колкостями. Он - звезда шоу бизнеса, и ему было, о чём рассказать.       Исполнение и стиль текста мне не шибко нравились. Автор рассказывал историю так, словно сперва порубил её на куски тесаком, а затем слепил заново. Время от времени, увлечённый эмоциональной составляющей, я путался в репликах и событиях. Мне не хватало связности, плавности повествования. Без резких рывков, коротких слов, влепленных в текст словно клейма. Впрочем, если задуматься, как раз такая манера изложения подходила более всего. В этом и была суть. В каждой букве, в каждой дерзкой точке и запятой я чувствовал ЕГО.       Да, текст мне не нравился. Нравился Доминик.       Он тоже изъяснялся резко, точечно, перескакивая с темы на тему рывками, как будто язык не поспевал за шальными мыслями. Я даже ляпнул нечто подобное вслух, мол, всем творческим людям это свойственно. На что моя звезда мне отвечала с той же неприкрытой циничной честностью, способной убить: - Не вздумай вешать на меня ярлыки. Привычка дерьмовая. Мы же взрослые люди, так давай будем честны - под эти ярлыки на самом деле мало кто подходит по-настоящему. А я ко всему прочему привык действовать людям на нервы. Сегодня ты скажешь, что я творческий, а завтра меня нахуй переклинит, и я не смогу родить ничего лучше двух нерифмованных строк. Просто потому, блять, что люблю всё делать наперекор общему мнению. - Даже если кто-то хвалит и восхищается тобой? - Да. Непременно нажрусь, как свинья, подерусь с кем-нибудь, нарвусь на крупные неприятности, словлю пулю, попадусь под объективы камер с голой задницей или снимусь в порно… - Клише не для меня.       Он затягивался сигаретным дымом и откидывал назад голову. Невозможный, невыносимый, упрямый, как баран, и предсказуемый только в одном – в любви к искусству. Доминик им жил. Мы часами гуляли по музеям и выставкам, петляя между экспонатами, увлечённо критиковали или молча любовались. А без музыки он и вовсе не мог вынести ни дня. Я часто вспоминал себя на его репетициях, но чаще – на концертах, в толпе беснующейся потной, полуобнажённой молодёжи, срывающей голоса. Они тянули к нему руки, рвались всем своим существом, словно летящие на огонь мотыльки. Знали, что это пламя опалит им крылья, но всё равно летели навстречу.       Он садился на край сцены, исполняя редкие, но такие глубокие лирические песни. А затем вновь бесновался в унисон с толпой, хрипя в микрофон что-то безумно зажигательное под переливчатые аккорды гитарных струн. Бросался со сцены одеждой, обливался водой, рычал, прыгал, катался по полу… Словом, вытворял, что вздумается. Казалось, ему дозволено всё. Ник подставлял рукам фанатов голую, влажную от пота грудь, нарочно близко проходил перед первыми рядами, позволяя касаться себя, и искал кого-то в толпе шальным взглядом.       Бестия. Исчадие Ада. Лилит в мужском обличии.       Я только единожды смог с боем прорваться в первый ряд. Весь концерт ловил на себе его быстрые взгляды. И вот последняя песня, толпа ревёт так, что толком не слышно музыки – только сильный голос с сексуальной хрипотцой. Доминик спускается со сцены, подставляя ладонь протянутым десяткам рук. Останавливается возле меня и, глядя в глаза, ловит мои пальцы горячим ртом на несколько секунд. Я подскочил в кровати от собственного стона и стойкого ощущения прикосновения его влажного языка и мягких губ. Это чёртово чувство не оставляло меня ни дома, ни в метро, ни в университете. Я пугался, заводился, метался, злился. В конце концов решился поговорить с другом. - Слушай, чувак. Ты говоришь о нём как о живом человеке.       Майка называли «тёпленьким» все в нашей шараге. Учился он на филолога. Носил дреды, читал эзотерику и подрабатывал в книжном магазине. Манера общения у него была неторопливая и спокойная, он растягивал гласные и всем своим видом походил на перманентного пофигиста. Простой тип, которого легко можно было принять за наркомана, но по факту употребляющий только кофе и всякое мутное чтиво. Мы дружили с первого курса. - Что ты хочешь этим сказать? - Ну он такой…залюбленный автором перс. Есть у меня теория, короче. О тульпах не слышал? У тибетцев с древних времён в ходу термин такой любопытный. Это что-то типа призрака. Форма, созданная человеческой мыслью. Она живая, даже самостоятельно думать и действовать умеет. Похожа на воображаемое домашнее животное. Если эта штука слабовата, видит её только создатель. Слепленную сильным практиком тульпу способен увидеть почти любой. - Значит, Доминик – тульпа? - Ваще не факт. Он же к тебе только во снах приходит, ты сам говорил. До тульпы твой приятель, скорее всего, ещё не дорос. Кстати, чувак, я как-то слышал один раз где-то про похожий случай. Не вижу повода для беспокойства. Он же тебя убить не пытается? - Нет… - Расслабься. Ты не спятил. У автора книги просто энергетика прокачанная, вот его любимое детище и обрело в некотором смысле плоть. Кстати. А ты не думал, что мог понравиться этому…как ты его назвал? Доминику. Вот он и окопался в твоей черепной коробке. Со всеми вытекающими как бы, без платы за аренду.       Идея про тульпу меня пугала. Я пошарил по сети, начитался всякого разного до холодного пота и всю субботу провёл в глубоких размышлениях на тему, стоит ли вообще ложиться спать. Книгу старался не открывать. Она неделю так и пролежала на столе, но от сновидений с участием блондинистой бестии это не спасло. В конце концов я сам же не выдержал, за один прекрасный вечер прочитав до середины.       Главный герой влипал в неприятности так же легко, как дышал. Казалось, одно его существование уже было поводом для похищений, пальбы из огнестрела, шумных разборок и прочего. Я ощущал себя так, будто был рядом, когда Доминика избивали, заталкивали в багажник или салон авто, бросали, догоняли, шантажировали. Он падал на самое дно и поднимался вновь, утирая с губ кровь, отхаркивая грязные ругательства и открыто насмехаясь над злопыхателями. Ему всё это словно было привычно – не пугало. В конце концов и во снах я периодически начал вытаскивать его из дерьма.       Сегодня нас чуть не изрешетили в дрянной забегаловке на окраине трущоб, куда дива забралась промотать гонорар. Доминик был пьян. И плевать он хотел на косые взгляды, расплачиваясь золотой карточкой за себя и толпу новых знакомых. Кому-то из них яркий кусок пластика поперёк горла встал. Алчно сверкнули глаза, посыпались сперва намёки, затем - угрозы, сжались кулаки, заиграли желваки на скулах. Моя звезда не глядя опрокинула в себя подсунутый чьей-то заботливой рукой коктейль, продемонстрировала украшенный золотым кольцом средний палец – и понеслось.       С улицы ревели сирены, в зале плотной стеной стоял дым. Гремели выстрелы, сыпалась штукатурка, под ботинками хрустели осколки стаканов и бутылок. Мат до неба - то ли его, то ли мой, то ли других. И прежде, чем полиция успела замять конфликт, Ник полез под дуло травмата с азартом слабоумного. Я успел поймать его за шкирку и вытащить из этого месива в тихий грязный проулок через дверь для персонала. Правда, этим дело не закончилось – и нам досталось на орехи.       Лёжа на мокром асфальте рядом с помятыми мусорными баками и отплёвывая кровь, блондин глазел на звёзды с чувством выполненного долга. - Научись не светить кредиткой во всяких рассадниках уголовных элементов! - Иди на хуй. Подумаешь, пистолетом помахали перед носом… - он невозмутимо поправлял пальцами потёкшую в духоте клуба подводку. - Ублюдок едва не прострелил тебе голову. - Не зуди, душнила. Мы живы. Доминик перевернулся на бок и прижался к асфальту щекой. Ему знатно прилетело ногами в живот и по спине, на левой скуле расплывался синяк. А я чувствовал, как ноют грудь и бока. Мы встретились взглядами. - Зубы целы? Он сунул палец в рот, провёл вдоль дёсен. - Да… Дерьмово выглядишь, Сай. – расплылся в улыбке блондин. Его укладка тоже не пострадала ни капли. Должно быть, стоила безумных денег. - Похуй.       Мы долго смеялись. А потом бежали от новых выстрелов и сирен.       Его манера нарываться беспокоила, ужасала меня. Доминик терпеть не мог таскать с собой охрану вне официальных мероприятий, всё делал безрассудно, и это стоило нервов нам обоим. Опасные приключения сменялись бесцельными шатаниями то тут, то там, философскими беседами о смысле жизни, политике, экологии и искусстве, затем – новыми концертами, новыми барами, новыми безумствами. Мы ругались, мирились, снова вместе выпивали, курили, бродили по пляжу. Пожалуй, в мире яви мне бы такие перипетии оказались не по зубам. Впрочем, кто знает, на что в действительности способен человек, если его хорошенько прижать к стенке… Я помнил случившееся на последнем концерте и часто смотрел на точёный профиль, путаясь в мыслях.       Месяц минул с тех пор, как в моём доме появилась книга с его лицом на обложке. А Доминику как будто было всё равно, открываю я её или нет. Продолжаю ли пожирать взглядом строчки из букв. Он просто регулярно приходил и разукрашивал мои сны яркими, почти сюрреалистичными картинками. После очередного феерического концерта мы набрались до зелёных соплей и шатались по центру, пьяно гогоча, до трёх ночи. Потом прятались от полиции. Когда и в какой момент мы оказались в его шикарных апартаментах, я не имел ни малейшего понятия. Всё произошло быстро.       Он раздевался, ластился котом, целовал и кусался, извивался ужом. Скинув туфли, упал на кровать и развёл колени, глядя так, словно убьёт меня, если я не трахну его прямо сейчас. Почему-то легко верилось, что такой может пустить пулю в висок или избить с досады. И не только по пьяни. Чёрт бы побрал эти грёбаные сны. Я хотел стервеца до звёздочек перед глазами.       Одежда разлетелась по комнате, кровать скрипнула под весом двух тел. Мы пошло и исступлённо целовались, вжимались друг в друга, тёрлись животами и задыхались. Смазка холодила и стягивала кожу, от чужого каменного стояка мутилось в голове. Терпения едва хватило на внятную подготовку. Доминик вообще не помогал, только испытывал моё терпение, поймав за запястье свободную руку и запустив в рот два пальца, старательно и мокро посасывая их, закатывая глаза от удовольствия. Он издевался. Нарывался. И моя выдержка иссякла.       С первым движением его словно ледяной водой окатили. Блондин резко вдохнул с немым «о», почти выпуская из плена своего рта мои пальцы. Человек – картина, произведение искусства. Трагический излом бровей, раскрасневшиеся от поцелуев губы, влажно блестящие глаза. Укол боли не остановил его. Доминик зашипел, жестоко насаживаясь на мой член до упора и сминая пальцами плед. Мне стало ясно, чего он хочет, без лишних слов. Тут наши желания вполне совпадали.       Он трахался так жадно, будто ни с кем не спал несколько лет. Впрочем, с кем это мог бы сделать книжный герой, для которого не прописана романтическая линия? Её не существовало в принципе, ни в каком виде. И Доминик отрывался. Громкий, подвижный, нетерпеливый, он снова кусался, тянулся за поцелуями, оставлял на моём теле царапины от ногтей. Меняя позы, мы сбили с постели покрывало вместе с одеялом, раскидали подушки, запачкали шёлковую простынь. Когда он был сверху и двигался как заправская шлюха, меня пробирало дрожью до самых костей, и я шептал что-то сопливо-сахарное, а моя звезда лишь усмехалась и дерзко сбавляла темп, мучая обоих.       Мы забавлялись до утра. До тех пор, пока в обоих не осталось ни капли спермы. Пока его не распластало, не придавило усталостью к матрацу, а белые волосы не разметались по подушке. - Не дочитывай. – прохрипел он. Его язык заплетался, тело отказывалось двигаться. – Оставь на столе открытой, не дочитывай её. Я хотел сказать ему, что теперь не смогу проигнорировать ни одну оставшуюся страницу, но не успел - проснулся.       Дни сменяли друг друга. Почти каждое утро после сна я неизменно обнаруживал себя в мокром белье. К дьяволу всё, так хорошо мне не было ещё никогда и ни с кем. Ник учился реже лезть на рожон. Старался самоотверженно, честно. А я дочитал до последней главы и не мог решиться прочесть дальше. Так и уснул одним прекрасным вечером с раскрытой на трёх последних страницах книгой на груди. - Грёбаный ты ублюдок, я же просил тебя, не дочитывай. Мы были на берегу моря, где часто гуляли вместе, месили босыми ногами рыхлый песок. Его щёки блестели от влаги. Доминик принципиально отворачивался, прятал руки в карманах рваных джинсов. Он злился. - Почему? - Ты тупой или да?! - Объясни, прошу… - Тогда всё кончится. - Я ведь могу перечитывать сколько угодно. Ничего не кончится. - История закончится, и ты меня забудешь. Как и всех остальных. Закрытый гештальт, знаешь. Не дочитывай, придурок. – блондин шмыгнул носом и больно стукнул меня кулаком в бок. – Не хочу, чтобы это заканчивалось. Не хочу, чтобы ты меня забыл. Блондин плюхнулся задницей на песок. Он смотрел колко, горько, зло, словно я его предал, но сегодня не прятал за линзами разноцветные глаза, лишённые броского макияжа. Только гордые бледные губы кривил и скалился. - Ты мне нравишься, чёрт возьми. Не уходи. Пришлось сесть рядом. - Ты мне тоже. Если от последней страницы зависит так много, я сделаю, как ты скажешь.       Мы оба прекрасно знали, что никогда не столкнёмся в реальном мире. Что он так и останется в моих снах, вымышленным обитателем двух с половиной сотен пахнущих типографской краской страниц. А я буду каждый день ходить по улицам, переходам и станциям метро, рискуя встретить кого-то живого. Настоящего.       Вот только Доминик ощущался более настоящим и живым, чем многие из тех, с кем мне приходилось общаться в реальности. Быть может, разница не так уж и велика? - А, ебись оно всё конём. Я люблю тебя, Сай. Не дочитывай, оставь эту чёртову книгу открытой. Там всё равно не будет хэппи энда. А я жить хочу. Дай мне шанс.       И я послушался.       Не дочитал. Оставил этот гештальт незавершённым. Склеил покрепче последние страницы и оставил книгу открытой на середине, зная, что эти несколько абзацев, которые не увижу, будут жечь изнутри. Словно уравнение, до решения которого остался всего один шаг. Задача, ответ к которой мог быть найден в одно действие. Оставалось повесить книгу в рамку на стене или положить куда-то, где её никто не закроет случайно, и молиться о том, чтобы чёртово человеческое любопытство не пошатнуло волю. Никогда.