You're so beautiful

Тэхён воровато оглядывается по сторонам, кутается в свой пуховик и заходит за трансформатор, чтобы в следующую секунду вздрогнуть от неожиданности. – Принёс? – Да. Он ловко вытаскивает из-за пояса маленькую бутылочку соджу, покачивая ей в воздухе, но уворачивается, стоит пожилому мужчине потянуться вперёд. – Только после дела, дядь. – Давай авансом! – Ага. Ты накушаешься сейчас, а потом мы тебя хрен дождёмся в самый неподходящий момент. Вот на эту кнопку нажмёшь, когда во второй раз услышишь припев. Усёк? И хорошо, местный старик с алкогольной зависимостью, возможно, не самый лучший кандидат на должность осветителя, но других вариантов не то чтобы много. С этим хотя бы можно договориться за чекушку, а потом отпустить, чтобы не маячил перед глазами. Время перевалило за двенадцать часов, и вокруг уже темно, да и прохладно вообще-то, но люди порой идут на сумасшедшие подвиги ради любви. Пока Чонгук старается не перебудить весь квартал своими барабанами, Юнги подключает все штекеры вслепую, ничего не настраивая и не проверяя. Как сыграют – так сыграют, сегодня нет времени размениваться по мелочам. Перевозить музыкальные инструменты через весь город – то ещё приключение. Мимолётно брошенный в сторону взгляд заставляет Чонгука усмехнуться вслух, потому что это даже забавно. Хён абсолютно помешан на своём нежном мальчике, пока мальчик во всю крутит хвостом как наглая лисица перед носом у крупного хищника, а следом прыгает в свою нору, и вот он уже в домике. А Юнги пишет ему песни, страдает ночами и, честно говоря, выводит Чонгука из себя. – Такой красивый, – скулит Чонгук, – невыносимо. – Замолчи. Появившийся чёрт-те откуда Тэхён берёт в руки свою гитару, поудобнее устраивает ремень на плече и ласково кивает Юнги в знак уважения. Или поддержки. Или, может быть, это означает: расчехляйся нахуй быстрее, потому что рано или поздно коменданты вызовут патруль. Улица подсвечивается фонарями из крошечного парка позади, носы у всех уже розовые, а руки трясутся не столько от холода – больше от волнения. Юнги находит глазами нужный балкон и, вздохнув, подаёт команду. Барабанные палочки тихонько клацают друг о друга, и первые неуверенные аккорды врываются в тишину как маленькие дротики для дартса, направляясь точно в цель. В самую серединку. – Каждый сантиметр, каждый край... Юнги так-то не вокалист ни разу, он больше по читке, но голос у него очень хороший. Не один человек в своё время убеждал его походить на уроки вокала, чтобы подкачать навыки и в будущем попробовать себя в соло. Сам Юнги упрямо топит за свой бойбэнд, не принимая ничьи советы близко к сердцу. Не то чтобы мини группа из студентов – это предел мечтаний, но Юнги своих карапузов любит, и пока у них есть гараж, пока есть б/у–шное музыкальное оборудование, Юнги вполне себе счастлив. Для полного экстаза не хватает одной маленькой детали. В окнах постепенно загорается свет, и всё общежитие неторопливо выползает на свои балконы, чтобы полюбоваться на представление. Чимин где-то там внутри, он наверняка уже услышал тоже, а если нет – ему обязательно доложат с минуты на минуту, потому что рожу Юнги здесь знает каждое живое существо. Скорее всего и бетонные стены старенькой общаги тоже давно впитали в себя грусть этих печальных глазок. Половина университета знает, как отчаянно Мин Юнги бегает за Пак Чимином, как носит ему снеки и шоколадки, и как Пак Чимин в итоге обещает подумать снова и снова, не говоря ни да, ни нет. Дорама ТВ отдыхает. – Такой красивый. Невыносимо, – упорно топит Юнги, растягивает гласные и всё ждёт, когда же. Позади Чонгук надрывается со своим недофальцетом на бэк вокале; Тэхён какого-то хрена в солнечных очках посреди ночи, но он крутой и очень ловко обходится с гитарой, успевая улыбаться довольным фанаткам. Их снимают на телефоны, а Юнги краем глаза замечает комендатку, стоящую на крыльце в разноцветном вязаном платке, но ему категорически похуй. Никто не уйдёт отсюда, пока Чимин не выглянет в окно хотя бы чтобы показать фак и отправить горе-музыкантов спать. Повторяющийся, нежный и медовый ритм заставляет толпу поднять руки над головой, кто-то включает фонарики как на концерте, кто-то кутается в одеяло и просто улыбается. Чонгук от души херачит по барабанам и тоже входит во вкус, посылая девчонкам воздушный поцелуй. Ну давай, – думает Юнги. – Пожалуйста. Прошу тебя. Скоро по плану должны загореться гирлянды, если нанятый за бутылку соджу помощник ещё не плюнул на всё и не пошёл догоняться. К концу второго куплета Чимин, о боже, выплывает из своей комнаты, моментально подхваченный соседями, чтобы занять своё место в первых рядах. На его лице, как на огромном холсте два на два метра, написано чистое недоумение. Мол, чего ты припёрся сюда, бедолага? У Юнги всё в груди покрывается изморозью, и в какой-то момент голос едва не даёт петуха на нервной почве, но как настоящий влюблённый художник, он продолжает творить вопреки всему миру. Пойманный зрительный контакт зажигает в нём остатки бодрости, и с новыми силами ударяя пальцами по струнам, Юнги заходит на второй круг, продолжая петь оды красоте Пак Чимина. – Такой красивый! – глядя прямо в глаза, Юнги по ощущениям взлетает над землёй, чтобы протянуть руки этому прекрасному созданию. – Невыносимо. Рядом с тобою быть нелюбимым. Дядюшка алкоголик не подводит, и множество круглых лампочек загорается под ногами и на деревьях как раз вовремя. Колонка капризно визжит лишь секунду, но тем не менее, никто из парней не сбивается – времени остаётся неприлично мало. Из-за угла внезапно грациозно вышагивает сборище хулиганов, по которым очевидно плачет обезьянник, но отступать назад уже слишком поздно. Потому что Чимин улыбается, и Юнги вдруг едва не воет от счастья. Симпатичный мальчик толкает Чимина локтем, и тот будто бы вынужден помахать своей крошечной ладошкой куда-то вниз. Туда, где надрывает связки полуночный кавалер. Местные беспризорники подходят ближе. Юнги с гордостью и лёгкой душой успевает закончить припев, а потом ему неслабо прилетает кулаком в челюсть, и звёзды он видит уже перед глазами, а не в небе. Как разъярённый пудель, Чонгук со своими колыхающимися кудряшками выскакивает из-за барабанов с боевым кличем. Тэхён бросает гитару, забивая хуй на её стоимость, и тоже лезет в драку. Между ударами в бок и в живот Юнги слышит только череду непрекращающихся матов и оскорбления, там уже непонятно: кто кого лупит. Кровь на вкус всё такая же металлическая как в детстве, и небо вовсе не голубое, наверное потому что на дворе ебаная ночь. Вдалеке гудит полицейская сирена, комендантки больше не видно около крыльца, но на душе по-прежнему май, хоть в календаре позняя осень. Чимин ему улыбнулся. Чимин помахал рукой и даже не закричал, чтобы Юнги шуровал отсюда на все четыре, и это очень хороший знак. – Шухер, братва! Хулиганьё на манер тараканов разбредается по сторонам со скоростью света, пока их пытается поймать пухлый полицейский, а Чонгук взволнованно нависает над лежащим на земле Юнги. – У него походу сотряс, – хныкает Чонгук, – Смотри как улыбается, как придурошный. – У него походу любовь! Отойди ради бога. Тэхён за куртку оттаскивает Чонгука прочь, и в следующую секунду Юнги слепнет от внезапно возникшего перед ним Чимина. Будто там наверху врубили самые яркие прожекторы, чтобы достойно подсветить лицо этого ангела. Юнги ощущает себя в болотной трясине, и его затягивает медленно, но верно. – Ты что здесь устроил, – сокрушается Чимин. – У тебя кровь идёт, хён. – Я, э-э... Ты. Мы. – Да замолчи уже. Поднимайся давай, романтик недобитый. Голова трещит, Юнги чувствует тупую боль в затылке, но у него нет сил сопротивляться, да и желания особого – тоже. – Вы трое, в машину немедленно. Второй полицейский строго упирается руками в свои худые бока, его лицо не настолько красное как у напарника, но вид всё равно очень уставший. Вот так в этой стране ценят искусство. Подумаешь, спели одну песню, ну и что, что в двенадцать ночи. Время – понятие неоднозначное, его так-то люди сами и придумали. – Чимин. – Иди, хён. Я обязательно позвоню тебе, если отпустят до утра, а если нет, то приду и разнесу их там всех. Хочется конкретики. Хочется возразить, встать в позу или вообще для начала просто встать, но Юнги не успевает подумать своим пострадавшим мозгом, ибо Чимин целует его сладко, притягивая к себе за воротник куртки. Истеричные фанатские визги со всех сторон не пугают нисколечко, и кровь, всё ещё капающая на подбородок, не смущает ни Юнги, ни Чимина. – Люблю тебя, – говорит Юнги, ошарашенный и обрадованный в равной степени. – Я знаю, – Чимин мягко царапает ногтями заднюю сторону шеи, пока у него из рук буквально вытаскивают податливого Юнги. – Я приду. Мы увидимся обязательно, только больше ничего не нарушай, пожалуйста. – Рок-н-ролл жив! – вопит Тэхён и складывает пальцы в "козу", пока его вместе с остальными толкают к полицейской машине.

***

Солнце пытается пробраться в комнату и нагреть постель до отвратительного состояния, но кондиционер и плотные занавески отлично справляются со своей работой. Юнги уже не спит, он валяется в сладкой дрёме и переворачивается с боку на бок, подминая под себя подушку. А хотелось бы подмять кого-то другого, конечно, но этот другой с утра пораньше куда-то смылся, поэтому Юнги временно одинок. Они с Чимином очень разные на первый взгляд. Юнги – сова, он любит лежать до талого и проводит много времени в коматозном состоянии, откидывая голову то на спинку кресла, то коллегам на плечи. Подвижный Чимин с моторчиком в заднице, напротив, всё время куда-то ходит, чем-то занимается и протирает пыль, стоит его рукам освободиться хоть на секунду. Смотришь на него, вроде обычный парень, но достаточно отвернуться – он уже что-то трёт, перебирает резинку для волос между пальцами или копается в телефоне. Зато вечером батарейка садится, и Чимин тоже превращается в неповоротливую сову. Юнги его обожает. С тех пор как эти двое, наконец, начали встречаться, про неразлучную парочку знал весь университет, и даже преподаватели какое-то время просили Чммина передавать Юнги важные подробности. Мин Юнги – звезда. Он почти забил на учёбу и с головой ушёл в музыку, разделив себя напополам между Чимином и гитарой. Сегодня его имя известно на весь город, и в ближайшем будущем планируется тур по стране. А потом можно махнуть за границу, если повезёт. Та самая песня не вылезала из чартов месяцами. Люди всерьёз сколотили из неё романтический гимн всех безнадёжно влюблённых, и вскоре после перформанса Юнги по общежитию прокатилась волна других любовных признаний. Даже синяк на половину лица и распухший нос не смогли тогда заставить Юнги перестать улыбаться. А Чимин утром приехал в отделение полиции и целый час просидел на узкой скамейке, пока дежурный заполнял тонну бумаг для формальности. Ни Чонгук, ни Тэхён, к слову, также не раскаивались в содеянном, потому что ради любви хоть в омут с головой, а записи с чужих телефонов помогли им полностью доказать свою невиновность. Небольшой выговор за нарушение комендантского часа никому особо погоды не сделал. Чимин свою песню слышал около миллиона раз, если не больше. С гордо поднятой головой он рассказывал всем новым друзьям, что Юнги написал хит специально для него. На их свадьбе, естественно, Юнги, Чонгук и Тэхён исполняли всё вживую, и пока гости обливались слезами, Чимин находился прямо перед сценой и не мог перестать натурально сиять. От счастья и гордости, от любви и немножечко в стиле самого преданного поклонника. Со временем всё теряет свою актуальность, и сейчас, честно признаться, у Юнги чешутся руки переписать музыку, покопаться в дорожках и немного освежить заезженный трек. Только если Чимин об этом узнает, он от души напинает Юнги под задницу и выкупит авторские права нахер, чтобы этот музыкальный гений и думать не смел что-то менять. – Ты планируешь подниматься или как? – Чимин появляется в комнате как раз в тот момент, когда Юнги разлепляет тяжёлые веки. Он неприлично красив с утра. Чистые волосы без укладки вьются в разные стороны и торчат на макушке копной. Легко и непринуждённо, Чимин шлёпает босыми ступнями по холодному полу, целится за свой туалетный столик и садится, подогнув ногу под себя. – Может лучше ты ко мне под одеяло? – Блин, ноги побрить надо, – вместо ответа, Чимин осматривает себя очень внимательно, выдавливает прыщик на предплечье и чешет живот. Как маленький лемур, копающийся в собственной шерсти. – Такой красивый, невыносимо, – сонно мурлыкает Юнги. – И не любит своего мужа. И не идёт обниматься. – Попрошу не менять текст моей песни, иначе встретимся с вами в суде, гражданин. Хитрый и вредный. Как и всегда, впрочем, но Юнги знает, что это просто лёгкая спесь, и она является частью личности всего Чимина, поэтому всё в порядке. Он мычит устало, будто не спал одиннадцать часов, и крепче стискивает подушку в объятиях, зарываясь в неё лицом. – Ого, какие банки, – Чимин со своего стула хихикает, подперев щёку кулаком, – качаешься что ль? – Да, только никто не ценит. Увы. – Господи. Неторопливым и элегантным шагом, он с барской милостью приближается к постели, но так и не ложится, замирая чтобы немного посмотреть на Юнги сверху. Сам Юнги, вообще-то, тоже далеко не середнячок. Возмужавший и весь отлично сложенный, Юнги восхищает поклонников своими крепкими руками, стильными образами и редкими селфи с губами бантиком. Чёрная подводка и выбритые виски из далёкой юности остались в прошлом, им на смену пришли тонкие пыльные стрелки и шикарные густые локоны. Стилитсты Юнги знают своё дело, поэтому нет нужны сомневаться: на сцене он выглядит на все сто. Или даже двести. – Ты красивый, – говорит Чимин и всё-таки опирается коленом о матрас, чтобы в следующее мгновение быть схваченным и поваленным на спину. – Так и знал, что этим всё закончится. – Всё ещё только начинается, – довольный как кот, Юнги заставляет обхватить себя бёдрами и лезет пальцами под резинку штанов. – Ого, какие булки. Качаешься, что ли? – Дурачьё, – Чимин вздыхает. Он в последнее время вообще часто вздыхает, когда ему что-то нравится или не нравится, но Юнги и это готов принять. Что угодно, лишь бы Чимин оставался счастливым и просто оставался рядом, под бочком.