Override

— Подъём! Закрытая дверь против голоса командира — как бумага. Особенно в шесть утра. Ханна распахнула глаза. Первым, что она увидела, стал обшарпанный потолок полицейского участка, похожий на выцветшую карту. За стеной шумели послушники, стучали по полу подошвы солдатских ботинок.  Ротшильд повернула голову. Рядом, у соседней кровати, суетилась скриптор Хэйлин. Та уже вскочила на ноги и теперь пыталась залезть в утеплённые штаны с кучей карманов, в которых что-то звенело.  — Советую поторопиться, — сказала Хэйлин, — по вторникам и субботам утро всегда начинается с пробежки. И чтобы не сердить командира, ускоряться надо уже сейчас! Надеясь, что Хэйлин всё-таки шутит, Ханна сгребла со стула свои вещи и расправила брюки, чуть не перепутав штанины.  — И долго бегать?  — Пятнадцать кругов вокруг полицейского участка. Не вздыхай, Ризу вообще двадцать достаётся. Кое-как ополоснув лицо водой над металлическим тазом, Ханна бросилась догонять Хэйлин, которая всё делала так быстро и ловко, что не стыдно было и позавидовать. Снаружи уже наворачивала круги  по часовой стрелке стайка рыцарей и послушников, расквартированных в участке. Прохладный воздух гнал обратно в койку, но Ханна обещала себе, что не ударит в грязь лицом. Если для того, чтобы не торчать на «Придвене», надо бегать, то она будет бегать.  Хэйлин прибилась к отряду, и Ханна последовала её примеру. Первые три круга дались ей легко, а на четвёртом вдруг захотелось спать. Особенно при виде сидящих на ступенях полицейского участка Данса и Тристана. Командир-то ладно, а этот зачем пришёл? Не иначе как рассказывать, как из-за Ханны чуть не истёк кровью послушник Клифф, но его героически спас проктор Квинлан.   — Хоть бы песню какую завели! — крикнул Тристан. Послушники впереди и правда попытались что-то спеть, но звучало это так грустно и нелепо, что хотелось остановиться и молча встать у стенки.  Та вылазка с Тристаном была первой и последней. Ханна верила, что всё пройдёт гладко, но оно не прошло. И как странно, они ведь всегда находили общий язык в Цитадели. Но оказалось, что мудрый Тристан может быть ещё и суровым, стоит ему переступить порог крепости.  Ханна уважала его. В Цитадели ведь как: чем выше звание, тем глупее шутки, но Тристан сохранял офицерскую гордость даже спустя тысячу лет на службе. На него потому и равнялись.  А ещё в него когда-то влюбилась Сара Лайонс, а в Сару Лайонс — Артур. А потом Сара погибла, и Тристан встал во главе «Прайда». Внутренне Ханна корила себя за то, что такой «Прайд» она любила больше. Нет, она тоже оплакивала Сару. Тоже разделяла боль Артура. Тоже сочувствовала Тристану за то, что он потерял «лучшего командира в его жизни». Но представить реальность, в котором она и Артур не принадлежали бы друг другу, Ротшильд уже не могла.  Круге на восьмом показалось, что не так уж это и трудно — бегать. Да, только бегать, даже не от турелей под потолком. На одиннадцатом снова закралась скользкая мысль, что «Придвен» — чудесный корабль, и жить на нём тоже чудесно. А на предпоследнем открылось второе дыхание, и Ханна почти обогнала Хэйлин Они упали на ступени рядом с командиром, и теперь смотрели, как Риз и послушники одолевают последние круги, окутывая девушек парами ярдёного мужицкого пота. Ханна морщилась, а Хэйлин почему-то нет. Не морщилась, но вся как-то смущалась, глядя на Риза, и уголки её губ едва заметно тянулись вверх.  — Надо помыться, — предложила Ханна, и Хэйлин охотно вскочила с бетона.  Солдатский душ в участке был той ещё пыткой, и Ханна предпочитала как можно быстрее преодолевать её. Трубы давно проржавели, затянулись рыжеватым панцирем отверстия на душевых лейках, поэтому пользоваться приходилось лейкой садовой. Бог знает откуда скрипторы её притащили.  — Сначала ты. Раздевайся давай, — скомандовала Хэйлин. — Ты заперла дверь?  — Конечно, заперла. Давай уже.  И Ханна принялась стягивать с себя одежду, отвернувшись к стене. К этим деликатным моментам солдатского быта ещё предстояло привыкнуть. Хэйлин быстро освободилась от одежды, смочила водой жёлтый брусок мыла и вспенила его трением о губку. А потом растёрла пену о спину Ханны, и та поёжилась от неловкости. — Держи, до остального сама дотянешься. И голову сразу намыливай. А потом Хэйлин подняла над Ханной лейку, и струи прохладной воды хлынули на стройное бледное тело. Сонливость, которая до этого ещё напоминала о себе, вмиг пропала. Захотелось кинуться к койке и зарыться в одеяло. Оно, конечно, уже успело остыть, но это только поначалу неприятно. Постепенно зубы перестанут дрожать и по телу вновь поползёт осторожное тепло.  Наступила очередь Ханны держать лейку, и обнажённая Хэйлин встала под прохладный душ. Она торопливо протёрла ноги, смыла пот с худой груди и, наконец, набрала воды в ладони и уткнулась в них лицом. Кожа у неё розовая, с россыпью коричневых родинок на плечах и спине. Без мешковатой формы она красивая, Ханне даже стало жаль, что скрипторы в Братстве вынуждены одеваться так нелепо.  — Ты бы знала, как тяжело мне было здесь одной, — сказала Хэйлин, обматываясь тонким полотенцем. — Приходилось крепить мочалку к стене, чтобы потереть спину.  — Тут совсем нет других женщин? — Иногда есть. В основном послушницы. Но они… не всегда возвращаются. Ротшильд хмыкнула. Вдумываться в эти слова ей не хотелось. — Кстати, ты сегодня главная по кухне, не забыла? — бодро напомнила Хэйлин. — На завтрак можно подогреть вчерашнюю кашу, в вот обед придётся готовить.  *** Всё вокруг шкворчало и шипело. От чёрной сковороды валил такой же чёрный дым и брызгало масло.  — Переворачивай!  Ханна кинулась за лопаткой и загнала её под один из стейков, но тот не хотел отлипать от металла.  — Вот чёрт! — Дай сюда. Ну что такое-то, а? Хэйлин каким-то волшебным движением оторвала мясо от сковороды и перевернула его, после чего кинулась к кастрюле. Бульон ещё можно было спасти.  Ханна вжалась в холодильник. Если бы паладин увидел окно кухни с улицы, то мог бы рвануть за огнетушителем — слишком всё это проходило на пожар.  — Хэйлин, прости…  — Ты первый раз на кухне, серьёзно?  Скриптор сняла с плиты кастрюлю, и теперь Ханна увидела, что вся стена была забрызгана маслом. В жарком густом воздухе можно было вешать топор.  — Всё переделывать, да? — робко спросила девушка.  — Не дай бог! Пару котлет придётся выкинуть, остальное… Эх, я как-нибудь это объясню.  Ханна собрала со стола грязные приборы и разделочные доски.  — Я пока вымою это, ладно?  — Ладно. Напомнить тебе, что на раскалённое масло нельзя лить воду? Ханна закусила губу. Вот как раз это она со своим «отлично» по физике хорошо знала.  — Вы там скоро? — пробасил кто-то в коридоре, а потом на кухню зашёл Риз. Он демонстративно прикрыл нос локтем и сморщил лоб. — По-ходу, мне наконец-то пригодится двухсотлетний ИРП.  И ушёл, громко топая.  Хэйлин посмотрела на Ханну и успокаивающе махнула рукой.  — Этот такой всегда. Не обращай внимания. От Риза доброго слова не дождёшься, даже если накрыть ему обед из десяти блюд.  — Это последнее, что мне пришло бы в голову сделать для него, — ответила Ханна. Хэйлин строго посмотрела на новенькую, уже открыла рот, чтобы что-то сказать, но вдруг засмеялась. Да так, что ей пришлось опереться на кухонную тумбу, где все ещё виднелась красная лужица сока тошки.  — А ты ведь права, — сказала она, вытерев вспотевшее лицо. — Наверное, настоящая дурочка тут я. Он огрызается на меня и ни во что не ставит, а я… Ханна спрятала едва вспыхнувшую улыбку. Хэйлин тоже больше не смеялась, хотя уголки её губ оставались тревожно натянутыми.  — Чем он тебе так нравится?  — Ну… — задумалась Хэйлин, — он… надёжный. Он меня никогда не подводил.  — Это его долг.  — Да. Ничего другого для Риза и не существует.  Хэйлин вздохнула. В который раз.  — А ты про феромоны муравьиной матки слышала? — спросила Ханна.  — Ну, я знаю, что такое феромоны. И что такое муравьи.  Ханна придвинулась к скриптору поближе.  — В Ривет-Сити… — начала она, — есть девушка по имени Анжела. Лет десять назад она влюбилась в служку таможней церкви. Он тоже её любил, но собирался дать обет безбрачия, поэтому не рисковал даже за ручку держаться. И вот кто-то однажды проболтался Анжеле про феромоны… — И?  — Она намазалась ими, и всё получилось! Прямо в закутке святого отца, пока тот ходил по городу и собирал пожертвования! Лицо Хэйлин вытянулось и она поспешила прикрыть рот рукой. Девушки громко захихикали, но улыбка вдруг замерла на лице Ханны, а потом и вовсе погасла. Ривет-Сити. Единственное место, где ей дозволялось быть кроме Цитадели, и оттого любимое.  В Братстве всем с младенчества вдалбливали идею о героической смерти, а в Ривет-Сити смерти боялись. Но поэтому они и жили — ярче и интереснее, чем там, в бетонном пентагоне. Не стыдились нести чушь и выглядеть глупо, иметь нелепые мечты, смеяться, даже когда не над чем. Диего хотел отдать сына в Братство, когда тот вырастет, а Харкнесс говорил, что нужно оставаться там, где ты родился. Это было тогда, когда Харкнесс ещё ничего о себе не знал. Харкнесс… А какие у неё тогда имелись варианты, а? Мэксону было четырнадцать. Однажды он выступал во внутреннем дворе Цитадели, и все слушали, развесив уши — как же складно, как вдохновляюще! А потом Ханна нашла эту же речь поверх стопки бумаг в кабинете дяди Реджинальда, и почерк тоже был дядин.  Может в Цитадели и были те, в кого могла влюбиться девочка-подросток. Вот только Ханна никогда не видела их без силовой брони.  Первую любовную записку Харкнессу она написала в тринадцать. Цитадель сотрясали перемены, дочь Лайонса заняла место покойного отца, и отовсюду в её адрес полетели прошеные и непрошеные советы, а Ханна сидела в своём закутке недалеко от покоев почившего Оуэна и писала записку.  «…не могу описать свои чувства, но я думаю, что влюбилась». Записку она передала ему на лестнице. Вернее, просто ткнула конвертик в крепкую грудь, что-то невнятно пропищала, а потом на ватных ногах побежала на рынок, прыгнула за столик и стала ждать.  Харкнесс пришёл через полчаса, заказал им два кофе и тихо объяснил Ханне, что это неправильно. Ей всего тринадцать, а он взрослый мужчина. Может быть где-то на пустошах люди этим и не гнушаются, но нормой от этого такой союз не станет, а потому и говорить тут не о чем. Ханна спросила, могут ли они дружить, и он, смутившись, сказал, что могут. Дружбой это, говоря откровенно, не являлось — Харкнесс просто был с ней любезен, только и всего.  А потом, в сентябре, послушница Стоупс догнала Ханну в коридоре, всучила ей небрежно сложенный втрое лист бумаги и попросила передать Артуру Мэксону.  «Мы в ордене Пера вообще из библиотеки не выходим. А Щиты с Мечами часто на плацу встречаются, передай, а?».  До шестнадцати любой ребёнок в Братстве закреплялся за орденом. Скрипторы и прокторы учили молодняк уму-разуму, и дядя Ротшильд назвал этой «системой ранней профориентации».  Глаза у рыжеволосой худосочной девицы сияли, а пальцы заметно дрожали, и Ханна не стала ей отказывать. Если бы у неё в своё время не было смелости поймать на лестнице Харкнесса, то она тоже вынуждена была искать кого-то, кому можно доверить эти волнующие строки, прекрасно понимая, что их могут цинично подсмотреть. В записку Стоупс Ханна не полезла — ничего нового она бы там не увидела, все девчонки признаются в любви одинаково. Того, что Артур воспримет это серьёзно, она не ждала. Как и не ждала, что они коснутся друг друга ладонями, когда Ротшильд будет передавать записку. Оба сразу отдёрнули руки, синхронно метнули друг на друга смущённые взгляды.  И какие-то две детальки встали рядом друг с другом во Вселенной.  Ханна так долго не замечала его. Видела Артура боковыми зрением, а сознание почему-то рисовало всё того же скромного парнишку в голубом пиджаке и нелепых бриджах. А он изменился. Господи, он так изменился…  Они сблизились уже к зиме. Мэксон — тот самый Мэксон, который решал теперь судьбу Содружества, — вырос на её глазах. Иногда он был слишком категоричен, а иногда и вовсе суров, но Ханна была готова простить ему всё. Всё, кроме Харкнесса. Эту обиду она заглотила, не жуя, и теперь ядовитый ком иногда отзывался зудом где-то в животе, требуя высказаться снова. Высказаться, хотя Мэксон уже десятки раз её затыкал.  Он не стал бы тогда стрелять, если бы эта история не всплыла на поверхность, как плохо обмотанный балластом труп после попытки сокрытия. Но город гудел: это не человек, не человек! И, наверное, Артур должен был что-то с этим сделать.  Шрапнель говорил, что поделом. Беннон кивал и соглашался, что так всем будет лучше. Доктор Престон долго сомневался, да и махнул рукой. И их было много — тех, кто ни слова не проронил, когда Артур стрелял в Харкнесса. Но всё это меркло по сравнению с тихим «Больше сюда не приходи» от Анжелы. И Ханна больше никогда не приходила в Ривет-Сити. Только набрала бледных васильков, обмотала лентой и бросила их в Потомак.  — Хэйлин! Голос прорвался через зеленоватый туман над рекой в воображении Ханны и разорвал его в клочья. Перед глазами теперь была другая дымка — от подгоревших котлет. — Хэйлин! Звали снаружи, и звали громко. Так не зовут к обеду или на ту же самую чёртову пробежку. Хэйлин кинулась на голос, и Ханна, растерявшись, сиганула за ней. Снаружи она увидела то, что приняла сначала за выкопанный из двухнедельной могилы труп. А потом подошла ближе и поняла — это не тлен. Это обуглилась кожа.  — Вот проклятье… — прошептала Хэйлин. Она метнулась куда-то в участок, а потом выбежала обратно с медицинским чемоданчиком. Как долго она его искала, Ханна не заметила — всё это время она как заколдованная смотрела на тело на грязно-рыжих носилках. — … нужен врачебный кабинет, нужен Кейд… — переговаривались солдаты.  — Да не доберёмся мы уже с ней до Кейда! До вас было ближе всего!  — Её ноги… Брайан, ты видел?  — Это от инсинератора. Ничем другим так не покалечит.  — Ханна! — скриптор дёрнула девушку за плечо. — Иди сюда! Поможешь! У тебя хотя бы руки чистые.  Она шокировано посмотрела на Хэйлин и на пару секунд впала в ступор, будто её толкали в огонь. Но потом поймала суровый взгляд паладина и шагнула вперёд. В желудке что-то зазудело, в нос ударил отвратительный запах жжёной плоти. И он не был бы настолько невыносим, не знай Ханна, где его источник.  Хэйлин сунула ей в руки накрахмаленную простынь. — Накрой её этим! Да не с головой, твою же мать!  Край простыни упал на подбородок девушки-послушницы. Её лицо было не ярче белоснежной ткани, а губы пересохли. Дышала она неровно и хрипло, рыжеватые ресницы едва заметно подрагивали.  Как хорошо, что всё остальное оказалось скрыто под простынью. — Вызовите сюда Кейда! — кричала Хэйлин. — Передайте, что у нас ожоговый пациент. Процентов… шестьдесят. Господи. Звучит и выглядит как катастрофа. Девушка присела около послушницы, откинула простынь и вонзила иглу шприца в плечо, надавила на поршень.   — Морфин. Обезболить — максимум, что мы здесь можем сделать. Голос сухой. В глазах что-то стальное, как если бы она была настоящим солдатом и перевидала всякого дерьма в этой жизни. Хотя… она точно видела, и немало.  Послушница дёрнулась. Прерывисто втянула воздух, захрипела. Глаза закатились. Губы шевельнулись, будто она хотела что-то сказать. Но вышел только плевок крови. На простыню, и немного — на руку Ханны. — Господи, — выдохнул кто-то. — Надо дать ей воды! — брякнул другой.  — Ни в коем случае! — Хэйлин резко подняла голову. — Гортань может быть обожжена. Заполнит лёгкие — и всё. — Где Кейд?! — крикнул молодой парень со стороны улицы. — Как будто ему делать больше нечего, — скептически процедил Риз, который подпирал стенку и иногда сплёвывал на землю. Ханна вздрогнула. В смысле, делать больше нечего? Кейд — и не прилетит? Она ещё пыталась держать руку девчонки. Запястье — как тростинка. Но холодеет. Быстро. Хэйлин уже не торопилась. Просто делала, что могла. А оставалось лишь иногда звать беднягу и проверять, что та ещё жива.  — Послушай… Послушай меня… — шептала она. — Держись. Слышишь? — Не слышит, — констатировал мужской голос.  Ротшильд вдруг почувствовала, как по спине струится ледяной пот. Вроде и было понятно, что шансов нет, но как-то внезапно пришла смерть. Так незаметно. В какой момент бедная девчонка перестала дышать?  Хэйлин молча приложила пальцы к шее послушницы, взглянула на командира и как-то обречённо кивнула. Никто не сказал «жаль». Никто не взял на себя небольшую трогательную речь над умершей. Лишь некоторые мужчины сняли с голов береты и шлемы, но всего на пару секунд.  Ханна поднялась на ноги и отступила. Пять шагов. Десять. Споткнулась о выбитую плитку, и это словно растормошило её — девушка развернулась и убежала за хозблок. Села на ящик, провела ладонью по лицу. Дрожь в руках перешла в ноги. И только тогда накатило. Волной, как радиоактивный фронт.  Она видела смерть раньше — трупы рейдеров, довоенные скелеты в руинах, сожжённые останки гулей. Последнюю минуту Харкнксса.  Но она не видела его взгляд. Не видела его лица так близко, как это было сегодня с послушницей. Смерть этой девочки была не героизмом, не актом самопожертвования. Она просто сгорела. Наверное, даже не зная зачем. Ханну вырвало. Вроде ещё пару секунд назад желудок вёл себя спокойно, но вдруг сжался в комок и выдавил содержимое наружу.  — Чёрт… Фалангой большого пальца она вытерла губу, стряхнула слюну, прочистила горло.  — Держи.  Бутылка воды. Свежей воды. Ханна даже ощутила прохладу кончиком носа. А потом похолодела ещё сильнее — перед ней стоял командир, который протягивал ей воду.  Когда главный приходит к тебе в такой момент, это обычно означает только одно. Ты выглядишь слабым звеном. И он пришёл, чтобы это засвидетельствовать.  Девушка взяла воду, сделала несколько больших глотков. Если бы не жуткая смерть минуту назад, то она испытала что-то похожее на удовольствие.  — Без долгого вступления, — заговорил Данс. Ты не солдат, и спрос с тебя не такой же, как с бойцов. Поэтому у тебя есть шанс передумать.   Хах, а она угадала. Неужели Ханна так невнятно выглядела там, во дворе? Неужели вела себя настолько нелепо, что все это заметили? — Вы говорите так, будто случилось что-то плохое.  — Ты действительно выглядишь не слишком хорошо.  — Любой человек выглядит не слишком хорошо, когда блюёт за углом.  Она осеклась и аккуратно подняла глаза на командира. Не подумал ли он, что это было слишком грубо? С другой стороны, его никто не вёл сюда на поводке. Сам пришёл.  — Мы в отряде видим друг друга и в более неприятные моменты. Именно поэтому я сомневаюсь, что тебе окажется по силам наш быт, — сказал Данс. Осуждения в его голосе не было.  Данс был скалой. Чтобы такие люди проявили эмоции, нужен очень веский повод. И Ротшильд не могла не заметить, что позитивных эмоций на его лице она толком и не видела. Как будто само это лицо не было создано для счастья, только для войны. — Я не слабая. Разве что… в районе желудка.  — Я не сказал, что ты слабая. Но мы оба понимаем, что твоё место не здесь.  Если бы «Придвен» было видно из этого переулка, Ханна бросила бы взгляд на эту громадину. Как будто кто-то встретил брамина с биркой на огромной шее и вслух читает, где у этой животины дом.  «Не здесь». А ведь в личном деле так не написано. Даже на лбу у Ханны ничего подобного нет. И это не частное мнение. Это как будто истина, с которой никто не спорит.  — Я всегда успею вернуться туда, — тихо сказала девушка.  — Тебе кажется, что успеешь. Хотя несколько минут назад видела, что происходит, когда времени не остётся. Поэтому дай мне свой окончательный ответ завтра вечером.  Он развернулся прежде чем до Ханны дошла суть его слов. Ушел так, что было ясно: сейчас он не будет воспринимать её ответ всерьёз, не то время. А ещё от этого короткого разговора у Ханны на душе остался странный осадок.  Командир не отчитывал её.  Он её предупреждал.  *** Ночной «Придвен» выглядел… странно.  В коридорах были слышны лишь гул вентиляции и поскрипывание металлической обшивки. Откуда-то из глубины дирижабля доносились одинокие суетливые шаги — Кейд, не иначе. Теперь Ханна понимала: он, скорее всего, даже не узнал, что его помощи ждёт молодая девочка, которую цинично сожгли, но она выбила себе ещё один мучительный час на земле.  В душевой было тихо и оттого спокойно. После прохлады снаружи тёплая вода сначала показалась почти горячей. Ханна подставила с струям спину и около минуты просто стояла, упираясь локтями в кафель.  Совсем как когда Артур впервые решился сделать это в душевой.  Он мог бы прийти сейчас, но почему-то не пришёл. Неужели не знал, что пилот уже доставил её на борт?  Эта мысль снова сделала пространство вокруг холодным, даже несмотря на клубы горячего пара, заполняющего помещение. Ханна повернула вентиль, вытерлась тоненьким полотенцем и влезла в чистую форму.  Господи, как хорошо просто быть одетой в чистые вещи! Теперь всё, что произошло на земле, казалось таким… далёким. Чем-то, с чем Ханне не придётся соседствовать следующие месяц, два или больше. А ведь она сама этого хотела. Да и сейчас хочет, просто… ей нужно выдохнуть. Да, выдохнуть, набраться сил, а потом вернуться и доказать Дансу, что она не слабое звено.  Громкий голос со стороны каюты Мэксона заставил её остановиться и прислушаться. Тогда стало ясно, что голос был не один. Несколько голосов. Кто-то — взвинченный, кто-то —  сдержанный, но настойчивый. Кто-то — Мэксон.  Неслышно, будто боясь, что этот разговор не предназначен для её ушей, девушка приблизилась к его двери.  — … на основной контур охлаждения, — говорила проктор Инграм. — В двух секторах у нас отклонения по температуре. Система греется, как адская плита. Инграм — у Артура? — Я об этом говорил ещё в прошлом месяце, — с ощущением собственной важности ответил проктор Тиган. — Мы вешаем на корабль задачи, для которых он не был построен.  Ханна выдохнула, но тут же снова прислушалась. С «Придвеном» что-то не так.  Это была Вавилонская башня Братства. Каждый орден хотел строить корабль по-своему, потом использовать его так, как было нужно конкретному проктору. Будто если его проекту не найдётся место на борту, то все труды обнуляются. К их же беде, они всё-таки смогли построить такой «Придвен», и теперь пришло время пожинать плоды. — Меня больше всего беспокоит связь, — как-то печально вклинился в разговор Квинлан. — Постоянно теряется контакт с наблюдательными точками к югу от Кембриджа. А вчера вообще перегорел терминал в архиве! Когда мне сказали, что нехватка энергии ударит по второстепенным задачам, я точно не думал, что нас лишат зрения и слуха! — В приоритете — стабилизация и навигация. Так что вы, проктор, ещё легко отделались, — ответила Инграм.  — Я? — удивился Квинлан. — Мы, вообще-то, с вами в одной лодке! Вот именно, подумала Ханна. Как яйца в одной корзине. Рано или поздно пришлось бы спускаться с небес на землю. В буквальном смысле. — Я понял, — наконец произнёс Артур, и Ханна прильнула к двери, — нам нужен новый источник питания. На корабле нечем жертвовать, иначе о полной боевой готовности и речи быть не может.  — Если не найдём решение за пару недель — будем сбрасывать балласт. И я сейчас не о ящиках с тошкой говорю, — подытожил женский голос.  Все недолго помолчали. Было слышно, как кто-то — наверняка, Квинлан, — нервно перебирает бумаги.  — Если начнётся голосование на роль балласта, то я за то, чтобы убрать лабораторию Нерии, — сказал Тиган. — Вскрывать кротокрысов можно и на земле.  — Слушай, тогда и арсенал можно перенести на землю. Мы не знаем, в какой момент нам понадобятся наработки Нерии, — возразила Инграм.  — Ссориться сейчас бессмысленно, — примирительно сказал Квинлан. — Лучше начнём работать. До обеда я подготовлю список потенциальных точек с энергосетями. Дальше — решать командованию. Из-за двери послышалась возня, затем хрустнули чьи-то колени. Ханна отстранилась. Обнаружить себя сейчас было не лучшим решением, да и не стоило Артуру знать, что она греет уши. Всё равно сам всё расскажет и объяснит. Наверное. Возможно, уже через несколько минут. Когда он найдёт Ханну в её каюте и запрет за собой дверь.  Тёплые мысли вдруг ударились о холодную металлическую обшивку. «Придвен» же не справляется! Он уже давно жрал больше, чем ему давал реактор, это было очевидно. Как и то, что долго так продолжаться не может. Но Артур… зачем он позвал на разговор тех, кто никогда не пошёл бы на уступки? Тех, из-за кого дирижабль и был напичкан чёрт знает чем: лабораториями, складами с бронёй, загонами с кротокрысами, наконец! А потом Мэксон спрашивает, почему Ханна просится в поля. Да вот почему! Аккуратно ступая, она прошла вглубь коридора, но на полпути остановилась. Табель вылетов. Конечно, всегда есть решение по имени Артур Мэксон, но… Она ведь всё решила. Она может справляться сама. Да, пока даже Данс сомневается, но это только начало! Иногда первые шаги слишком простые, например — согласование утреннего возвращения в Кембридж.  Лист бумаги и привязанная к верёвке ручка висели недалеко от диспетчерской. Света жёлтого ночного фонаря едва хватало, чтобы разобрать надписи. Суточный табель подходил к концу, и места хватало на пару заявок, не более.  Ханна взялась за ручку, присмотрелась к табелю и…  — Что?! Чей почерк — непонятно. Но писали в спешке, будто в запасе была пара секунд, не больше. И ведь не побоялись. Интересно, сколько человек успели прочесть? Ханна схватила ручку, вжала шарик в бумагу так, что продавила лист почти до металла. Ещё секунда — и она исполосует этот анонимный плевок в лицо… а что потом? Если она зачеркнет — то аноним её ранил. Или ранила, это даже вероятнее. А ведь любопытная насмешка — вписанная в однообразный солдатский быт, приведённая к нужной форме. Ироничная и хлёсткая.  Верёвка, к которой привязали ручку, распрямилась. Продолговатый кусок пластика глухо треснул о стену. Сколько их ещё было, таких издевательских строчек в неположенных местах? Просто Ханна могла их не замечать.  — Успокойся, — сказала она себе и сделала пару глубоких вдохов. — Обидно, но не смертельно.  Снова посмотрела на язвительную строку, спрятанную среди каракулей солдатни.  БОЕВОЙ ВЫЛЕТ / 8:40 PM / пилот — Кэссиди / груз — боевая группа «Цестус» МЕДЭВАК / 9:11 PM / пилот — Лоуренс / груз — пострадавшие ТРАНСПОРТ / 9:55 PM / пилот — Макнил / пассажир — Ротшильд Х. / Элитный эскорт, постелите лепестки на лётной палубе.