Свет

Серость – первое, что встречаешь, когда выходишь на улицу. Открывая потяжелевшую от холода дверь подъезда, видишь большие сугробы и тусклое небо, что совсем недавно чуточку просветлело; снег искрится на слабых лучах солнца. На улице ни души: кажется, будто во всем мире остались только ты и эта серость. Мерзнешь от холода, шмыгаешь носом, а когда выдыхаешь через рот, идет пар. Где-то в далеке видны панельные дома – еще больше серые из-за утреннего тумана. Идешь дальше по уже протоптанной дорожке и видишь ветхую детскую площадку, которая добивает окончательно: так печально она выглядит. Горка засыпана настом снега, который некому стряхнуть; поломанные качели, у которых только гляди – и отвалится доска с сиденья; песочница, кем-то заботливо укрытая полиэтиленовой плёнкой. Все такое нетронутое – от того и грустно. Лишь маленький, криво слепленный снеговик с погрызанной морковкой вместо носа напоминает о том, что это место не опустело – здесь остались дети. Выглядит так по-родному. Выглядит так... Тоскливо. Говорят, что синонима русского слова "тоска" в иностранных языках нет. "Чувство глубокой душевной боли без весомой на то причины"... Да, именно так, должно быть, и ощущаются дни здесь. Так ощущается утро – такое унылое и странное. Так ощущается день – когда хочется уйти от всех куда угодно. Так ощущается вечер – по-своему безнадежный. А ночью спишь – улицы не видишь – и тоски не чувствуешь. От тоски не хочется плакать, но обидно почему-то донельзя. Серым было всё. Школа, банда, одноклассники, дом... Со временем все стало терять краски, которые так остро чувствовались в детстве. В детстве помнится все очень ярким: по неизвестным причинам особенно хорошо помнился момент, когда Андрей игрался с дворовыми мальчишками в казаков-разбойников. Это воспоминание такое... Цветное? Листва деревьев изумрудная, переливается на солнце; а солнце тоже яркое и большое – словно улыбается. Этот момент часто проигрывался в его голове: он, "казак", бежит за "разбойником", который норовит проворно скрыться за углом дома. Догоняет и радуется: "Запятнал, запятнал!", а потом, по всей видимости, от такого переизбытка эмоций, спотыкается о свои же ноги и падает, рукой зацепившись за футболку товарища и таща его с собой вниз. И "казак", и "разбойник" в унисон смеются – потому что весело. Это будто была картина, написанная акварелью каким-то знаменитым художником по образу из его детства. Или видео с кассеты... От этого воспоминания грустно – потому что теперь это не реальность, а, как раз таки, всего лишь воспоминание. Такое, которое нельзя вернуть – далекое. Потому что, скорее всего, никогда больше не получится также остро всë чувствовать и радоваться каждой мелочи. Но, наверное, тосковать по детству – немного... Не по-пацански? Но не грустить совсем было нельзя. Серое всë – окружение, люди, мысли, квартира... Они все будто одинаковые. Лишь ночью, когда от бессоницы Андрей тихо и стараясь не разбудить семью чаевничал под небольшой свет лампы, он мог предположить, что вот она – чуть ли не единственная светлая вещь. Ее теплый, хоть и слабый свет казался таким душевным. Освещал кружку и стол. Спасал от этой чёрной мглы, и только тогда, сидя на кухне, Андрей мог позволить себе глупо улыбнуться этому источнику света – такому маленькому, зато такому дорогому. Но ко дню лампа снова становилась серой, сливаясь со всем вокруг, смешиваясь со всем подряд. Тем не менее, был еще один источник света. Марат, в отличие от лампы, серым и таким, как все, не становился никогда. Он был искренним и улыбчивым. Когда они встречались в тусклый денек зимы, когда пожимали друг другу руки в знак приветствия, когда он курил, пуская едкие кольца дыма, когда гуляли или встречались в школе – Марат всегда выделялся. Андрей легко отличал его от серой толпы и без труда находил, когда, уставая от скуки, хотел поговорить. У Марата всегда искрились глаза, он всегда был оживленным и радостным. Иногда он, конечно, зло хмурил брови, но за это Андрею он и нравился – такой прямодушный, что-ли. Марат мог сказать что-то случайно, даже если не хотел – он просто изливал душу собеседнику без лишних слов, с головой вливаясь в разговор и забывая о всех правилах этикета разом. Понимая, что взболтнул чрезмерно много, он мог выдать чуть слышное "Ой..." или неловко замолчать, однако без труда продолжал диалог, если понимал, что осуждать его никто не собирается. А еще Марат красиво улыбался: перед этим он облизывал засохшие губы и лыбился во все 32 зуба, оголяя клыки. Андрей иногда засматривался на эту улыбку, и не очень то стыдился этого – как не засмотреться-то, если правда красиво? Да Марат весь красивый был, чего тут бубнить-то: нос с небольшой горбинкой, пухлые губы и острые скулы – такие, что и порезаться можно. Привычная голубая куртка, которая, казалось, уже была не просто одеждой – а полностью въелась в его образ и личность. Марата, кстати, очень редко удавалось увидеть подавленным или грустным; казалось, что он – железный, и никогда не плачет. Настоящий пацан. Марат такой хороший, Марат такой крутой, да Марат то, Марат сë. Уже даже думать было стыдно. Он о девушках столько не думал, сколько о нем – а так разве можно? Хотя, наверное, да... Кроме банды у Андрея никого особо-таки близкого и не было. А Марат был самым близким. Самым родным, самым чувственным, самым-самым. Он был таким другом, которому можно доверить почти всë. Андрей не знал, что скажет Марат, если он поступит не по понятиям, но просто предпочитал думать, что никому не скажет о таком. Марат правда был хорошим. Был самым лучшим для Андрея. Если бы не он, Андрей бы так и остался чушпаном... Настолько кардинально его жизнь еще никто не менял. И Марату, он, наверное, был благодарен. Было радостно на душе, когда приходило осознание, что на эту встречу повлияла лишь череда случайностей. Сердце хотело вырваться из грудной клетки, когда думалось: мол, "вот оно, счастье – у тебя есть человек, которым ты безгранично дорожишь, что может быть лучше?" Хотелось улыбаться. И почему-то плакать. Наверное, от переизбытка эмоций: таких друзей у Андрея еще не было. Таких, которые всегда поддержут, дадут пинка под зад, если видят, что начинаешь говнить, и с которыми очень душевно говорить. Марату хотелось сказать: "Ты мой лучший друг, спасибо, что ты есть, я тебя очень люблю и ценю". Но он бы не понял и не принял. И было бы вполне правильно, если бы за такие слова Андрею разукрасили лицо. Но сказать такие приятности ужасно хотелось, потому что сердце разрывалось от чувств. Потому что в присутствии Марата оно могло что-то чувствовать – и ощущало все сильно. Остро. Почти также, как в детстве. Марат вообще был как наркотик – с ним рядом было слишком хорошо. Он светился лучом солнца среди серости монотонных дней, скрашивал их, словно краска пустой белый лист. За это можно было благодарить бесконечно долго – и года не хватит, чтобы все высказать. Но, быть может, правильным было просто молчать, храня эту платоническую любовь где-то у себя внутри и никому о ней не говоря. Молчать тяжело, но сказать – явно не проще. Когда Марата рядом не было, появлялась свойственная миру серость. Прощаясь с ним и заходя в подъезд, личность будто бы менялась. Оживлённый от присутствия друга Андрей становился более безразличным в одиночестве, не видел красок, которые были пару минут назад. Думал – "Куда всё пропало?" и чуть удивлялся. Расстраивался. Мрачный мир России не хотелось принимать. Однотонно покрашенные стены подъезда смешивались со ступеньками и перилами, голова кружилась. Андрей хватался за поручень, чтоб не потерять равновесие; за пару секунд приходил в себя и поднимался домой, пытаясь игнорировать медленно накатывающую тоску, которая пришла к нему утром и исчезла, стоило появиться Марату. Вновь ощущался мороз – слабее, чем на улице, но он все равно был. А потом приходилось ютиться на кухне, потому что сон не наступал – снова ночью, снова дома, снова Андрей старался наслаждаться слабеньким светом лампы, попивая холодный, почти безвкусный чай. Свет моргал и иногда исчезал на пару секунд; тогда он тянулся к лампе, подумав, что она накрылась, как вдруг стол снова чуть-чуть освещался. Этого света не хватало. С каждым днем он стал казаться менее ярким, стал смешиваться с остальной мглой. Ежу понятно, что Марат, конечно, был ярче всяких ночников и теплее всяких обогревателей. Но ночью его рядом не было.