До встречи на пилоне

      Прежде, чем окончательно окосеть и впасть в алкогольную депрессию и тоску зелёную, Тор примерно два года шлялся по всему космосу на прицепе у Ракеты, который с каждой новой планетой терял терпение и веру образумить тысячелетнего идиота, который по окончании их принудительно-добровольного путешествия грозился уйти в беспробудный запой, а то и героически самоубиться, сбросившись со скалы в порыве отчаяния. Или ещё откуда. Со Старк-Индастриз, например. Виды хорошие и лететь до земли недалеко, чтоб наверняка.              Ракета, до этого и не подозревающий, что имеет такой огромнейший запас терпения, поражался, как не прибил Тора, превратившегося в натурального нытика, в первый месяц. Но нет, терпел, терпел, терпел и выслушивал. Как будто Громовержец единственный, кто потерял близких в неравной стычке с Титаном. Вот только если Ракета сжимал зубы и кулаки, орал, как оголтелый: «Прорвёмся!», и толкал к тому же настрою Тора, то сын Одина покорно сложил лапки на груди, поджал ножки, скукоживаясь в эмбрион, как высушенная курага, тяжелёхонько вздыхал, какой он, оказывается, некрасивый да и вообще, — ага, кивал себе Ракета, столько-то свинячить, как в два горла — плыл по течению, заливая горе всем, что горело и имело градус выше кефира.       Расшевелить его могли только выпивка и шутеры, в которые тот рубился с остервенением, какого не видели с самой заварушки с Таносом, а то и хлеще, размахивая сверкающей молниями секирой и сыпя угрозами, от который хотелось то ли истерично заржать, то ли стыдливо покраснеть, потому что лет Тору было много, а речь его звучала, как лепет восьмиклассника с ломающимся голосом. На каждой новой планете Громовержец становился завсегдатаем всех баров и пивных в округе и своим в доску для таких же пропойц, которые света белого не видели из-за заливающего глаза градуса, с очередным приемом внутрь всё повышающегося. Тор обрастал волоснёй, как кактус иголками, а пивной живот уже начал округляться и неприлично выпирать из-под майки-алкоголички, и если бы не потуги Ракеты, упахивающегося с воспитанием великовозрастного дебила, обвинившего себя во всех грехах асгардцев и заодно человечества вместе взятых, то быть бы сейчас Богу Грома где-нибудь в канаве с перерезанным горлом или в той же канаве подыхающим от нехватки дозы.       Активный енот с боевым настроем атомной боеголовки более-менее умудрялся ещё поддерживать в Торе физическую форму и жизнь. Чудом и божьей помощью, не иначе.       Но вот именно, что становилось это день за днём трудней и трудней, будто Тор специально напрашивался на животрепещущие оплеухи, которые, возможно, хоть что-то бы сдвинули в его пустой черепной коробке и заставили заржавевшие шестерёнки крутиться. Да, Ракета с потрясающей для себя терпимостью ждал, пока Громовержец отрастит стальные яйца и позвоночник, перестав изображать бесхребетное существо, на которое без слёз не взглянешь.       Но Тор, свято уверенный в собственной исключительности и крутости, с помощью которых он должен был что-то кому-то, продолжал вариться в самобичевание, отрицании очевидного, что тогда никто ничего сделать не смог, и сокрушительном чувстве вины положительных прогнозов Ракеты не оправдывал. Путешествие не расшевелило Тора, оно буквально погрузило его в пучину морскую на уровень Марианской Впадины и глубже, выкинув самооценку, ранее зашкаливающую на божественном уровне, под дверной коврик, под который сметалась пыль.       Это был самый натуральный крах.       Ракета страдальчески возвёл черные глаза-пуговки к небу, спрашивая у того совет. Небо молчало. Даже оно затруднялось сказать, как поступать в сложившейся ситуации.       — Тор? — енот оглянулся, в панике понимая, что потерял довольно много принявшего на грудь Громовержца в толпе, — Тор!       Зар-р-раза!       Как надо было задуматься, чтобы выпустить из виду почти двухметрового в обе стороны верзилу?!       Ракета напролом запрыгнул впереди идущему гуманоиду на спину, оттуда перескакивая по чужим плечам и головам, не обращая внимания на недовольные вскрики, проклятья и угрозы прикопать под ближайшим фонарным столбом, выискивал совсем потерявшего берега спутника.       И…       Ну, да.       Наверное, этого всё-таки стоило ожидать?       Ракета выцепил Тора на входе в переливающегося всеми огнями радуги, как гирлянда, клуб, из которого на улицу доносилась басовая танцевальная музыка, а из окон били лучи прожекторов, впрочем, установленных и на входе по бокам от арки и направленных прямо на зубодробительное, на непонятном языке, но какое-то приторно-сладкое название в розовом цвете. Бр-р, енота бросило в озноб, заходить категорически не хотелось.       Если бы Ракета мог, он бы перекрестился и выпил святой воды на посошок.       Потому что это был абзац.       Но так как ни святой воды у него с собой не было, ни в религии, особенно земные, он не слишком-то верил, считая пропагандой для стрясывания денег с тупоголового населения, то просто прошёл внутрь. К счастью, вход был бесплатный, иначе за это Тор тоже бы отхватил по первое число. Что уж говорить, Ракета был мстительным и частенько с лёгкой руки организовывал сыну Одина подлянки, называя их разгрузочными днями. Не всё же бесовство мимо ушей пропускать? Тут и отыгрываться надо. Душу отводить. А то нервов никаких не хватит.       На удивление енота, дальше пары метром Громовержец не продвинулся, застыв почему-то с выпученными глазами, будто мёртвого увидел.       — Локи… — сопливо протянул лохматый, как чучело, Тор, что смотрелось воистину идиотски, и Ракета сделал фейспам.       В течение большего времени, когда бог изволил хандрить, — а было это практически постоянно — чаще всего повествовал именно про младшего брата, приседая Ракете на уши с профессионализмом консультантов Эльдорадо, куда приходишь исключительно за пальчиковыми батарейками, а выходишь с новеньким айфоном и кредитом до конца жизни. Неудивительно, что переклинило и по скворечнику так не настойчиво постучали, мол, вы, батенька, совсем ку-ку, крышей поехали, скрипя стропилами. Рассказы про гнилого плута и сволочь перемешивались с рыданиями, способными затопил корабль, и тем, как он его, гада такого, любил оказывается и все на свете готов простить, чтобы Локи опять, будто ничего особенного не делая, провернул свой излюбленный трюк с иисусовским воскрешением.       Ну, дожили.       Клиника.       К Богу Грома нагрянула белочка.       — Тор, — жалостливо, как к душевно больному, обратился к нему Ракета, — Ты пьян, тебе мерещится. Пошли обратно на корабль, а? Тебя уложим, хочешь, даже книжку тебе почитаю? Или расскажу, как свистнул у одного долбоящера плазменные пушки и толкнул их лоху за тройную цену, ха?       — Нет! Нет, ты не понял! — взбунтовался сын Одина, тыча пальцем то куда-то в толпу, то в енота и попеременно ошалело крутя глазами то в одну сторону, то в другую. Страшна картина скипидаром: маньяк на выгуле и при оружии, — Там! Там Локи!       И тут Ракете стало ещё жальче болезного, который довёл себя до галлюцинаций безобразными выходками. Эх, была бы жива Фригга, енот бы ей столько по поводу воспитания старшего сына высказал, что женщина бы заново недоумка перевоспитывать взялась. И за ухо оттаскала — материнская привилегия.       — Тор, я всё понимаю, но Локи мёртв, — осторожно, пытаясь утихомирить буйного, попробовал донести информацию до залитого по самые шары мозга.       — Да ни черта ты не понимаешь! — Громовержец внезапно подхватил не ожидавшего такого поворота тявкнувшего Ракету подмышки и повернул его морду прямо на сцену, где отжигал полуголый парень на пилоне, — Вон там Локи!       И Ракета через «не хочу» пригляделся к «вон тому!», что так настойчиво-агрессивно показывал Громовержец, так как морду Тор отпускать не собирался, кажется, в принципе, держа в стальном захвате. Спасибо большое, что хоть не в удушающем. С пьяного мозга сталось бы чуть-чуть перепутать и на утро выть над «сопутствующей жертвой» своей алкогольной зависимости в виде дохлого енота.       На сцене, крутясь на пилоне и извиваясь, как змей-искуситель, под невероятными углами, с фанфарами танцевал незнакомец. Для начала зайдя в Брассманку, одной ногой зацепился за пилон сверху, свисая вниз головой, а вторую подтянул к себе и прочно положил на локоть согнутой руки. Почувствовав себя более уверенно, он отцепил верхнюю ногу с пилона, представляя зрителям Шпагат Джанейро. Покрасовавшись с полминуты и подметив, что большинство взглядов теперь устремлены на него одного, мужчина сделал какое-то невообразимо травмоопасное слитное движение, резко выпрямившись и зависнув перпендикулярно пилону в Шолдере. Эффективный переход во Флаг путём переставления руки в распор произошёл быстро, и Ракета выдал что-то наподобие «Ух, ты-ы», полностью завороженный представлением.       Мужчина на сцене не был перекаченным бодибилдером, его мышцы были сухими, жилистыми, вились, как канаты под в меру загорелой кожей — это очень хорошо углядывалось с учётом того, что верхом тот пренебрёг, оставшись в одних то ли латексных, то ли кожаных штанах, обтягивающих так, что не оставалось малейшего полёта для фантазии. Единственная преграда в виде полностью расстёгнутой белой рубашки ненужной тряпкой слетела на пол в самом начале. Обут стриптизёр был в стрипы-ботильоны на высоченном каблуке, возможно, женские, но показывать дискомфорт не спешил, полностью отдаваясь явно не раз отработанному танцу, очередным махом бёдер приковывая к себе, своему телу и танцу маслянистые взгляды, полные восхищения и похоти. Его, без преувеличения, хотели, желали, но дотянуться не могли, ведь это мог позволить лишь он сам. Мужчине нравилось эпатировать публику, вводить в заблуждение, внушать, что они вправе прикоснуться у нему и на мгновение встать рядом, а после исчезать, оставив привкус уксуса и горечи на языке.       И все, абсолютно все, в том числе и Ракета, загипнотизировано пялились на него, как бандерлоги на вошедшего в раж Каа, не вправе ни прикоснуться, ни отвести взгляд от того, кто превознёс обычные вертения задницей на шесте в целое искусство, став живым воплощением Танца.       — Это Локи! Мой брат! — громогласный рёв в ухо вывел Ракету из оцепенения, приводя наконец в чувство.       Стоп.       Брат?       Это… Локи?!       — О, боже, ошалеть… И это твой брат?!— точно также выпучил глаза Ракета. Это что? Коматозное состояние Одинсона передается воздушно-капельным путём? Он надышался едкими парами? Массовые галлюцинации?       «Мой», — думает Громовержец и зажмуривается посильнее, пока в голове набатом стучит лишь одна мысль: «О, Всеотец, сохрани мне оставшийся глаз».       И пока енот снова пытался прийти в себя, Тор во всем своем проспиртованном великолепии ломанулся прямо на сцену через толпу. Да, Бог Грома был страшен в гневе. Но ещё страшнее он становился в своей всеобъемлющей скорби.       Ракета остался стоять на месте, втыкая в эту радужно-приторную, оставляющую сладкий наркотический запах гашиша на обонятельных рецепторах атмосферу хаоса, разврата и беззакония.       Серьёзно, это было просто чистой воды беззаконие.       Какого черта Локи выглядел так, будто выиграл в генетическую рулетку, собрав самое лучшее от родителей, а Тор как памятник сифилиса пострадавших органов генетических заболеваний? Причём явно на последнем издыхании.       Хотя судя по тому, как резво, раздвигая толпу локтями и оттаптывая чужие ноги, припустил Громовержец, чуть ли не на потолок готовый взобраться и пробежаться напрямик, возвращение — иисусовское воскрешение? — блудного братца взбудоражило его мятежные инстинкты. Локи же после смерти стал, как табу, как священная табличка на двери с одинаковым содержанием: «Опасно! Проход запрещён!», а как известно, запретный плод сладок. Ракета не то что имя его упомянуть боялся, не нарвавшись на трёхчасовую лекцию, — аналогию, даже самую всратую, мысленно не проводил. Тор становился ходячим рентгеном, читающим мысли, когда дело касалось, как выяснилось, не такого уж и покойного.       И как только Одинсон поверил в столь своевременную кончину?       Нет, ну ты посмотри, каков шельмец, а?       И падение с Биврёста вынес, и тёмных эльфов пережил, как нефиг делать, и Таноса вокруг пальца обвёл дважды, и даже стирание половины, мать её, вселенной(!) не помеха!       «Напьюсь», — решил Ракета.       Со сцены послышался смачный звук падения, удары, звучные стоны, заковыристые маты…       «Завтра», — передумал Ракета.       Надо же хоть кому-то в этом безумии оставаться трезвым на голову?

***

      — Бра-ат!       Косматая физиономия Тора с двумя водопадами вместо глаз появилась перед пилоном ровно в тот момент, когда Локи делал Скорпиона, выполняя вис на дальней ноге. Смотреть на Громовержца из вертикального положения тела было страшно, а когда такая морда лица маячит прямо перед глазами в перевёрнутом виде…       В общем, не удержался Локи.       И не в чем его винить, девчонка рядом вообще шарахнулась, как от проказы.       — Локи! Это ты! Я знал, верил, что ты жив, брат!       Каблук ботильона смачно впечатался во второй явно недобитый глаз. Данное, намекающее на неприветливость действие сына Одина не смутило, и тот полез на сцену.       — Пшёл нафиг!       Охрана под стройный хор турецкого сериала уже спешила разнимать сцепившихся. Кто-то плакал, кто-то, несмотря на опасность также быть осчастливленным фингалом для подсветки, лез вперёд и пытался дотронуться до божества, свалившегося с пилона, кто-то фоткал, самые адекватные, иначе говоря випы, наблюдали с балкона. И делали ставки.       — Бра-а-ат!       — Тор, отвяжись от меня!       — Локи, я так скучал! Я скорбел по тебе!       — Иди к чёрту!       В последний раз заорал Лафейсон, пытающийся отбиться от пьяного в дуплину Громовержца, и окончательно спустился со сцены. Бить или не бить — вот в чём вопрос. С одной стороны Тор так и напрашивался на животрепещущие пиздюли, способные вставить помутневшийся разум на законное место, с другой — брат как-никак, хоть и не кровный.       Локи посмотрел на утихомиренного Тора в захвате охраны прижатого к полу, повздыхал да и плюнул на всё. Хочет поговорить? Пожалуйста! Будет ему… Разговор, растудыть твою налево.       А поймёт или нет, это уже не его, Локи, проблемы.

***

      Барная стойка, пятнадцать минут и куча потраченных нервных клеток одного задолбавшегося Бога Обмана спустя Громовержец наконец-то выплакал накопившееся, отчего глаза теперь напоминали две скукожившиеся щелочки, доступные горизонтальные поверхности были завалены бумажными салфетками, а випы продолжали делать ставки. Ставка на то, что Тор — ополоумевший бывший божества с пилона прогорела ещё в самом начале, но рвущиеся наружу низменные инстинкты разумных неумолимы.       В стриптиз-клубе тихо не было, но мелькающие поблизости шушукающиеся официанты подтверждали догадки Локи о том, что семейное дело теперь касается не только их двоих.       — Локи, прошу тебя, пойдём со мной. Ты мне нужен. Мы же братья, мы всегда были вместе, через столькое прошли, ну? Почему ты не захотел вернуться? — Тор ныл. Ныл и ныл, только больше раздражая, чем возвращая желание вернуться к прежнему образу жизни.       У Лафейсона сделался поплывший взгляд, обращённый вовнутрь. Он глухо, на смешно, даже с оттенком грусти и разочарования, усмехнулся. А куда ему, собственно, возвращаться?       — Мы? А когда были эти «мы», Тор? Очнись, — он глотнул жалящую вкусовые рецепторы текилу, сморщившись. Гадость, но какая же нужная, — Я всегда оставался твоей вечной тенью. Прожил всю жизнь словно в клетке. Амбиции, знания, признание — ничего из этого мне не суждено было реализовать. Асгардцы ненавидели меня. Всегда был и будешь только ты, Тор. «Нас», на самом деле, никогда не существовало. Возможно, был ты и твои четверо дуболомов. А я всегда оставался виноватым. Как бы ни старался… — окончание потонуло в меланхоличном смешке. Он прав. Ему никогда не было место в Асгарде. Как бы он не старался. Маг, мужчина с бабским ремеслом. Их не смущало даже то, что Один мог колдовать. Как же! Своего вождя назвать трусом язык не повернётся!       — Локи, это не так… — попытался возразить Громовержец, но не нашёл слов и затих.       — Именно так, Тор, сын Одина. Именно то, что я имел в виду, — тоскливо возразил Локи, на этот раз прикладываясь к коктейлю вырвиглазной расцветки. Стоило бы остановиться, но многовековую плотину будто снесло незначительным порывом ветра. Внутри бушевали ранее укрощаемые эмоции, и унять их было выше его сил, — А знаешь, как я это понял? Что меня ненавидят? Потому что здесь, — он развел руками, показывая место, — Меня по-настоящему полюбили. И приняли. Моей магией восхищаются. Её не боятся, не называют недостойной, не считают проклятой, чем-то неправильным и низким. Представь, людям нравятся мои фокусы. Да что там… Они в восторге от этого! Готовы душу продать лишь бы увидеть ещё и ещё! Здесь всё не так, как в Асгарде, здесь всё по-другому. Здесь словно… дома. Тепло, уютно и понимающе.       — Локи…       Лафейсон выдохнул, будто перед прыжком в ледяные подземные воды Йотунхейма, — ну давай, накричи, скажи что-то омерзительное, попытайся загнать в золотую клетку, покажи, что ты достойный сын своего отца, Одина — и открыл ранее зажмуренные глаза, ожидая удара за свои откровения. И обалдел.       — Ты чего опять ревёшь?!       — Ну так, — громкий и выразительный хлюп, — Ты же всё время думал, — ещё один, — Что тебя не лю-ю-юбя-ят.       Барную стойку затопило.       Выражение лица Бога Обмана окончательно приобрело вид «Что, чёрт возьми, происходит?!». По бедру хлопнула чья-то лапа, и Лофт опустил взгляд.       — Не парься, ты привыкнешь, — с невозмутимостью монаха, запертого в горящем борделе при наводнение, пообещал ему говорящий енот.       — И сколько он так может? — уточнил растерявшийся Локи.       — За день или как долго? За день — раз семь, а насколько долго… — Ракета пошкрябал когтями между ушей, — Ну, ты жив.       Однако, весьма откровенный ответ.       — Придумал! — Тор просиял, как ребенок, которому дали конфетку, в которую он долго тыкал пальцем, и Штормбрейкер, поддерживая своего хозяина, выплюнул в воздух мини-салютики, — Мы отстроили новый Асгард в Мидгарде! Там всё будет по-другому, обещаю!       Лофт на секунду подвис.       — В том Мидгарде, который я пытался захватить и попутно неплохо порушил? — Локи сделал скептическое выражение лица, — Тор, меня засадят в тюрьму с превеликим удовольствием, стоит мне только ступить на землю.       — Ну, э, нет, я… Смогу договориться… — кажется, до Громовержца частично дошло, какую глупость он сморозил. Сын Одина потупил взгляд и виновато сложил руки на коленях.       То ли идиот и правда раскаивался, то ли в Торе проснулось что-то похожее на хитрость. Манёвр, в принципе, мог сработать, проведи Локи чуть меньше времени на свободе. Но Лафейсон, как прирожденный сомелье, продегустировал, распробовал и просмаковал каждую дольку-секунду, проведённую на безграничной свободе без чьего-либо пригляда, и довольный, словно обожравшийся барской сметаны кот, уходить отказывался. Трикстера ограничения тяготят, а в Мидгарде его с распростёртыми объятиями таким, какой он есть, примет только одно место — морг.       — Не хотелось бы прерывать вашу семейную идиллию, — с грацией локомотива вклинился в разговор Ракета, — Но вообще-то Асгард уже давно и прочно отстроен. Просто кому-то надо меньше пить всё, что горит.       Косматая физиономия Тора офигевающе вытягивается, а Локи взрывается гомерическим, ничем не сдерживаемым хохотом, утирая выступившие в уголках глаз слёзы.              — Эй, маленький енот, прости, что сваливаю на тебя всю заботу, но не мог бы ты ещё присмотреть за этим великовозрастным идиотом?       Лафейсон повернулся к Ракете, в наглую греющему уши, и счастливо улыбнулся — редкое зрелище на памяти Тора, которое стоит хранить.       Ради такой улыбки он готов простить брату и его очередной трюк, и несколько лет пропажи, в течение которых его считали покойником, и многое другое.