Кружечка чая после....

Когда Ризли пропустил тот момент, что подвел их к этому? От чего же одна лишь только мысль о том, что эти мягкие пшеничные волосы будет настолько приятно оттягивать в сторону, туго намотав несколько прядей, открывая больший простор для поцелуев? Может быть это произошло тогда? Когда был случайно, или же нет, пойман, залитый бледным и холодным светом, аметистовый взгляд. Даже несмотря на целый этаж разницы между ними в тот момент, не почувствовать скользнувший по нему горящий любопытством огонек было невозможно. Он теряет свои свет и форму так же быстро, как и вспыхивает вновь, спешно скрываясь под полами высокого цилиндра. Глаз бога? Нет. То было что-то поинтереснее, чем остекленевший взор божества. Стоило понаблюдать немного за этими тремя котятами, как стало довольны быстро для герцога ясно одно. Лини все это время изучал его, а тот, в ответ, следил за каждым шагом выходца из фатуи особенно пристально. Они оба чувствовали редкие, но, тем не менее, цепкие взгляды друг друга. Это начинало уже походить на игру в переглядки. Кто же первый выдаст свою заинтересованность в другом? И какого именно характера она будет? Пальцы перестают слушаться, уже, неприкрытые грубыми перчатками, руки все никак не могут найти себе места на миниатюрном, по сравнению с ним самим, теле. Все так и норовят огладить бедро, пройтись широкой ладонью ниже, кончиками пальцев поддеть плотную резинку от тонких чулок. Забраться под нее, жадно погладить стройные ноги, чуть припустить застежку и стянуть, оголяя больший участок кожи. Его наряд просто невыносим, провокационен и до бесстыдства вульгарен. Интересно, Лини специально заявился в Меропид в столь развязном образе? Тонкие темные чулки подчеркивали каждую мышцу на подтянутых ногах, затянутый слишком туго корсет выделяет по-девчачьи тонкую талию, а кокетливо обнаженные узкие плечи так и манят накрыть их тяжелыми руками, сжать и заключить в цепкие объятия. Помимо обычных воришек, карманников и мелких преступников, промышляющих грабежом и плетением авантюр, здесь, не стоило бы забывать даже юным фатуи, отбывали свой срок не один убийца, маньяк, насильник. Лини, а вернее сотворённый им образ ветреного фокусника, оказался для них, как сахарный мед для мухи. Ризли даже не был удивлен, когда слышал лестные и местами пошлые комментарии в сторону юноши. Как надзирателю, ему стоило обратить на это большее внимание, дабы не распалять чужие фантазии до точки кипения, когда они начнут выходить за рамки их влажных фантазий. Очередная потасовка или, чего хуже, покушение на жизнь и честь юноши были не нужны ни ему, ни сами заключенным. Про фатуи сказать он ничего не мог. Возможно, навести суету и беспорядок в его владениях тоже было пунктиком их, пока еще не ясного для надзирателя, плана. Порой возникала мысль попросить заключенного переодеться или, хотя бы, сменить шорты на брюки. На самый крайний случай, если фатуи начнет припираться, то переодеть его самому. Так бы и сделал, даже если бы он выкинул очередной фокус. Если бы не знал, что юноша, с похожими на два осколка драгоценного камня глазами, лишь на вид был как хрупкая фарфоровая кукла. Воспитанник дома очага отнюдь не был слабым или глупым. В его полуприкрытых глазах играл бесовской огонек каждый раз, когда кто-то отпускал пошлую шутку в его адрес, а лежащий в руке инструмент с легкостью выбивал костяшки каждому, кто пытался протянуть руку ближе, чем это было дозволено. Лини был похож на пригретого у добрых людей уличного кота. С блестящей мягкой шерсткой, большими проницательными глазами и острыми, как бритва, когтями. Посмеешь погладить без спросу — руку отгрызет. Да и, по правде говоря, ему самому было интересно наблюдать за тем, как вальяжно порой Лини расхаживает после смены со своей сестрой по крепости, показывает фокусы или же просто забивается в какой-нибудь угол, делая вид, что просто присел отдохнуть. Если всякие колкости в свою сторону он с иронией пропускал мимо ушей, то если кто-то отпускал что-то подобное в сторону его сестры… То его словно подменяли. Взгляд уже не похож на ограненную драгоценность, больше на острый скол камня, а язык становится настолько ядовитым, что сразу становится ясно — парень рос в подворотнях, на улице, раз понабрался подобных выражений. Для него его брат и сестра — самое важное и дорогое, что есть и может быть. Обижать, поддевать их он не позволит никому. Одного его пронзительного движения бездонных зрачков, как правило, хватало для того, чтобы указать особо дерзким их место. А если кто-то был особо буйный… Чтож… Лини, хоть и может очаровать одним лишь взглядом он, далеко не за красивые глазки, на хорошем счету у фатуи. — Помедленнее… — Срывается с зацелованных, чуть припухших губ. Тонкие пальцы вцепляются в крепкое запястье, пытаются отвести руки от начавшей трещать сложной шнуровки корсета. Ризли только недовольно цокает, не прекращая путаться в тонких черных шнурках. Он едва подавляет в себе желание просто развести его, услышать, как трещит плотная ткань, а из, более ничем не сдавливаемой, груди вырывается возмущенный стон. — И как ты только работать в этом умудрялся? — Поняв, что узелки запутались окончательно в тугой узел, Ризли все же сдается, отпуская шнуровку. Переместив руки на бедра, он одним легким движением подхватывает его, приподнимая. Инстинктивно юноша ухватывается за его плечи, чуть сжимая крепкие мышцы. А ведь держащие его, словно пушинку, руки нисколько не напряжены. Лини чувствует это, как и легкость в каждом шаге, с которым герцог приближается к диванчику в своем кабинете. Юноша уже готовится к тому, что его сейчас небрежно швырнут на него, ну или же хотя бы просто опустят, нависая сверху, но нет. Медленно опустившись на него, он устраивает фокусника у себя на коленках, по-хозяйски устроив ладони на бедре и узкой талии. — Давай тогда сам попробуй… — На губах заигрывает легкая усмешка, когда Лини обреченно заводит руки за спину, дергая за запутавшуюся окончательно шнуровку. — Сразу было не попросить? — На его полувозбуждённое лицо падает тень недовольства, а дыхание от неудобной позы сбивается. — Тогда мог сразу придти в одной рубашке. Ее хотя бы, в отличие от твоего костюма, снять намного легче. — Широкая ладонь щелкает на застежках у подтяжек, откидывая их в сторону. Более ничего не мешает ему запустить ладонь под ослабленный край коротких шорт, дразняще огладить по внутренней стороне бедра, попутно стаскивая чулок с другой ноги. — Так вы ждали? Неужели одобряете то, чтобы я прошел полуголым по всей тюрьме до вашего кабинета? — Лини хочет было ехидно усмехнуться, но вместо этого роняет стон, когда широкая ладонь проходится опасливо близко к его уже давно перевозбужденному телу. — Не могу… Он убирает руки из-за спины, пытается, было, хотя бы рубашку расстегнуть, но не успевает. — Ты и так ходишь целыми днями едва прикрытый. Так что ничего нового никто для себя не откроет. Положи мне на колени. — Властный шепот, не терпящий отказа, обжигает горячим дыханием ушную раковину, а череда мелких поцелуев за ним и вовсе разморяет подрагивающее тело. Все же, придется пожертвовать своим, ставшим уже его второй личностью, сценическим образом. Глубоко вдохнув, Лини завел руки чуть назад опираясь на крепкие ноги. Это было, то, что нужно. Плечи чуть разведены в стороны открывая шею, выделившиеся даже сквозь светлую ткань ключицы, грудь наконец расправлена, медленно вздымается при каждом тяжелом вздохе. Ризли начинает волноваться, не перетянул ли он корсет туже, пока пытался развязать его. В любом случае, это уже не особо было важно. Краем глаза фокусник замечает, как в руках герцога что-то миг блестит, а после скользко шуршит по его спине, не жалея даже белоснежную рубашку. В горле застревает комок. Он спиной чувствует, как холодное лезвие проходится по оголенному позвоночнику, едва касаясь тонкой кожи. — Вам явно представляется возможность делать это не в первый раз, месье. — Фамильярничать в такой ситуации и положении — не самая хорошая затея, но Лини все же позволяет себе маленькую шалость в виде легкого покачивания бедрами. — Как и тебе… Может, все же прекратишь разводить этот фарс? — С губ едва не срывается приглушенный стон. Мальчишка дразнит его, подводит к большему. Спешит. Словно все, что ему сейчас нужно, это провести ночь с герцогом и сбежать на утро. Надзирателя такое развитие событий не устраивает. Ему не нужна красивая бездушная кукла. Если уж они упали в объятия друг друга, то Ризли хотел бы чувствовать человеческое тепло и искренность в глазах. Стеклянные кукольные глаза и приторно-сладкие речи его не интересует. Если ему приятно, то он хочет видеть разгорающиеся желание в лиловых глазах, ловить, чуть больше походящими на укусы, поцелуями громкие стоны. И если ему вдруг будет больно, то вместо стеклянных от слез глаз и сдавленных болезненных стонов он бы хотел услышать просьбу быть нежнее или медленнее. Был в робко сжимающем его колени мальчишки небольшой огонек, греющий скованные в оледеневшие перчатки руки. И сейчас они робко тянутся к перламутровой пуговице на его рубашке. — Не совсем понял Вас. — Фатуи наигранно удивленно вскидывает бровь. Ему казалось, что все происходящее сейчас, происходит по обоюдному согласию. Хоть он и пришел сюда с одной целью — стащить у герцога пару бумаг, которые никому из их небольшого отряда не удалось раздобыть в ходе расследования. Ведь благодаря их вылазка он и смог выявить, что герцог наблюдает за ним даже не сколько как за обывателем крепости, а как на заинтересовавшую его персону. Еще один купился по помпезный развязный образ в рюшах и свете софитов. Всем нравятся милые и пушистые котики. Такие, которые не портят мебель, не мяукают ночами напролет и не выпускают свои когти из мягких подушечек. И не стоит этого отрицать. Он не был глуп и прекрасно понимал, что для многих привлекателен, молод и искусен в поддержании беседы на любую тему. Этим можно и нужно было пользоваться, если не как основным орудием, то хотя бы запрятать козырем в утянутый ремешком рукав. Для него не составляет особо труда будь то завоевать внимание зрителей или привлечь к себе взгляд нужной персоны. Мужчина перед ним или девушка — разницы не было. Обаятельная улыбка и яркий, выкрашенный яркими акриловыми красками, остекленевший взгляд, делали свое дело. Вкупе с хорошими манерами и особой обходительностью. Лини полагал, что то же самое пройдет и с герцогом. Он — такой же человек, при чем недвусмысленно смотрящий на него каждую их встречу. Так почему бы не попробовать не только выудить пару бумажек с печатью крепости, но и приятно провести время… Никто не отказывался, зачастую даже предлагали сами, торопили события, освобождая наконец из своей компании. Для каждого человека — своя маска. Как фокусник уже понял, Ризли уважал в людях порядочность и силу. Если о первом, в силу его пребывания здесь, речи идти не могло, то со вторым еще можно было поработать. Впрочем, ничего нового. — Скажи-ка мне. — Ризли изучающе скользит взглядом по его лицу. Подцепив перламутр за край, он осторожно освобождает светлый овальчик из петельки, оттягивает край в сторону и скользит ниже, поддевая следующую. — Зачем ты сюда пришел? — А разве это не очевидно? — Лини обреченно вздыхает, прикрывая глаза. — Разве того, что происходит между нами, сейчас недостаточно для понимания всей картины? — Нет. — Отрезает. Расстегнув еще одну пуговичку, Ризли, чуть надавливая, плавно проводит руками вверх, поглаживая вместе с этим крепкие мышцы рук. Но даже несмотря на его спортивное телосложение — Лини в его руках невероятно хрупкий. И в самом деле как фарфоровая кукла. Сожми запястье чуть сильнее или передави шею пальцами потуже — как легко можно сломать, переломить. Неужели фатуи этого не понимал, когда чуть ли не тащил его в постель? — Я хочу знать. Ты пришел сюда, потому что и в самом деле хотел этого. Или все это было провернуто только ради того, чтобы бессовестно стащить у меня со стола то-то, что нужно твоему отцу? Мгновение глухо ударяется о стенки сердца. Лини чувствует, как в груди неприятно сжало. Почему он не может, как и все, просто взять и разложить молодое тело под собой, взять, что ему нужно, наконец пропасть из его жизни? Почему он сейчас невольно вспоминает их с Линнет детство, когда их могли запросто пнуть на улице, кинуть мусор или обманчиво ласково потрепать за волосы за хорошее выступление. А если вспомнить, что чуть не произошло с его сестрой, когда они немного подросли… Если бы тогда Арлекино не заступилась за них… У него дыхание перехватывает, от мелькавших перед глазами картин. Только если бы он был тогда сильнее, то всего могло бы и не произойти. — Лини. — Его зовет строгий, но при этом спокойный, голос. Кажется, или в нем можно уловить нотки беспокойства? Погрузившись в воспоминания, он даже не ощутил того, как его руки аккуратно отнимают, перехватывают покрепче и мягко поглаживают большими пальцами по костяшкам. — Что?.. — Нарисованную слезу под правым глазом неприятно едко обжигает, стирая с разводами, уже настоящая. Он спешит выпутать свою ладонь из железной хватки, поскорее вытереть слезы и убраться от сюда. План провалился, кажется, с самого начала. Стоило ему один лишь единственный раз приветливо стрельнуть глазками в сторону герцога, мягко улыбнуться ему, завести непринужденную беседу. — Тушь потечет. — Уместно ли было шутить в такой ситуации? Возможно и нет. Тушь и в самом деле немного потекла. Окончательно ее растерла по острой скуле широкая шершавая ладонь, настолько нежно, насколько это позволяла огрубевшая кожа, поглаживающая его по лицу. — Даже если я и пришел сюда не только из-за вас, то какая уже разница? — Лини, как и подобает настоящему артисту, отчаянно доигрывает свою роль до конца, несмотря ни на режущую в груди боль, падающие на ладонь Ризли крупные капельки темных, из-за потекшей подводки, слез. Хоть его маска уже давно была надломлена. Остается только протянуть руку и снять ее, откинуть в сторону как ненужный более реквизит. — Большая. — Понимая, что если все продолжится в этом русле, то обещавший быть незабываемым вечер, превратится в сущий кошмар. Все-таки, это его последняя ночь в крепости, пока Ризли не подпишет бумаги об освобождении. Едва касаясь кожи кончиками пальцев, Ризли проводит ими до подбородка, подхватывая его. — Не примечаю даже пропасти. — Лини смотрит выразительно, поджимает челюсть. Он ожидает, что же будет дальше? Сейчас надзиратель просто посмеется над ним, отправит к себе и попросит больше их детский сад сюда не заявляться? Или же просто перегнет через стол, оставив все же на утро, вместо теплых объятий, пару сухих листов пожелтевшей бумаги? Лини уже плевать. Он устал играть один и тот же спектакль. Даже маски можно было не менять… Остается только одно желание — открыться, показаться. Уткнуться в широкое крепкое плечо лбом, обнять и попытаться отыскать защиту и покой. Проявление слабости? Лини не знает. Он просто хочет, чтобы продолжающий успокаивающе поглаживать его ладони свободной рукой, просто обнял и выслушал, понял, принял. Ведь для всего Фонтейна, его дома, он — всего лишь член фатуи, сеющий хаос и раздор в их доме. Почему-то сейчас, именно с ним хочется быть настоящим. Тем, кем его знаю Линнет и Фремине. Но имеет ли он на это право? Не попал ли он в его игру, призванную если не привязать к себе фокусника, то посадить на короткий поводок точно… — Так раскрой свои драгоценные глазки пошире… — Горячее дыхание щекочет тонкие губы. Лини чувствует, насколько горячее прерывистое дыхание. Железная, но вместе с тем невесомая, хватка не дает даже голову толком повернуть. Сейчас он либо попытается отринуть, проваливая задание и давая четкий и ясный отказ. Или же поддастся вперед, прильнет к чужим губам в робком поцелуе, тем самым показывая, что маски сброшены, а занавес уже давно был опущен. — Хватит себя мучать, ступай. — Ризли, понимая, что их игра в гляделки уже затянулась, нехотя освобождает одно его запястье и хочет было нагнуться сам, поцеловать в уголок губ на прощание, но вместо этого ощущает, как Лини сам осторожно подается вперед, мажет в начале, а после уже и целует более уверенно, но пока не спешит переходить к более решительным действиям. И Ризли его ответ принимает, не напирая и не торопя. Они целуются робко, немного неловко, как два подростка, чьи родители наконец-то покинули дом и более не будут им мешать или смущать. И в какой-то момент одна шальная мысль проскальзывает в его голове. Ведь Лини сейчас ненамного старше, чем был сам Ризли, когда его упекли сюда. — Лини. — Он резко отстраняется, крепко ухватывая фатуи за узкие плечи грубее, чем предполагалось, вырывая из груди подростка сдавленный стон. — Что-то не так? — Его глаза непривычно широко распахиваются. Правое плечо болезненно ноет, а дыхание перехватывает от того, с какой теплотой и желанием сейчас на него смотрят две льдинки напротив. — Все так. Просто… — Он в последний раз изучающе осматривает два поддетых, но уже начавшим таять, снегом аметиста перед собой. Свет уже не игриво искрится в них, а хитрый прищур не оседает мерзкой сладостью где-то на краю сердца. Ясный, ничем не затуманенный, живой. Ризли уже успел понять, что ради своих близких этот котенок даже своей жизни не пожалеет. Но и бездумно разбрасываться ей так же не будет. Ведь, когда эта черная линия закончится, то они непременно все снова будут вместе. В груди вновь болезненно-ноюще сдавливает от воспоминаний. У него, когда-то давно, еще в другой жизни, тоже была семья, за которую он был готов драться до последнего. И он смотрел на них точно так же, как и Лини на Фремине и Линнет. С заботой, теплом и обеспокоенностью. А ведь вот оно самое… У них был один и тот же взгляд. — Просто не глупи больше. — Вновь их губы соединяются в чувственном поцелуе. Настойчивее, грубее предыдущего. Они чуть сталкиваются зубами в тот момент, когда надзиратель нарочно медленно расстегивает последнюю пуговицу, с тихим шелестом стягивает белоснежную, ткань, отбрасывает в строну выхода, не заботясь о ее белизне. После по позвоночнику пробегают волны мурашек, а сердце начинает бешено биться в груди, как только Ризли легко пробегается пальцами по чуть выступающим ребрам, широко оглаживает чуть впалый рельефный живот. При желании можно обхватить его свободно двумя ладонями, беспрепятственно сцепляя пальцы. Лини тихо стонет в поцелуй, лишь на мгновение нехотя отстраняется, проскальзывая болезненным взглядом по трем шрамам, кривыми линиями, уходящими за ворот расстегнутой рубашки. — Это не так больно, как может выглядеть… — Стоит оставить манящие губы юноши в покое, как закрадывается желание жадно прильнуть к тонкой шее, расцеловать каждый миллиметр бледной кожи, оставить несколько отметин на предплечье, шее, груди… Словно пометить и сказать всем, что это не бродяжка, а домашняя кошка, протягивать свои руки к которой не стоит… — Можно? — Тонкие пальцы неуверенно поддевают за галстук, чуть тянут на себя, позволяя красной ткани шлейфом соскользнуть на пол. Трогать края ткани, стягивающей изувеченную шею, Лини, пока что, не спешит. Ризли кивает, откидываясь спиной на спинку и закидывая одну руку на нее. — Не помню, чтобы запрещал тебе что-то. — Второй он аккуратно подцепил резинку на небольшой, чуть растрепавшейся, косичке на виске, зарываясь пальцами в мягкие шелковистые волосы, чуть при этом поглаживая, несильно оттягивая. Эта простая, но нежная ласка оказалась приятной. Лини и сам не заметил, как начал подставляться под ласкающую его ладонь, ластиться, пока расстегивал чуть подрагивающими пальцами пуговицы на серой рубашке, оголяя все больше израненной шрамами кожи. — И когда только?.. — Будучи членом фатуи, юноше было не в первой видеть рваные белоснежные линии, порой едва ли не насквозь проходящие через людей. Какие-то были в мелкую паутинку, иные же больше напоминали разбитые неровные осколки от стекол. Но на теле Ризли одни были еще совсем свежими, с еще бледно-розовыми краями, а другие уже чуть разгладившимися, чуть поблескивающими от света лампы. — Бурная молодость, веселая юность. Любуешься? — На самом Лини герцог особых увечий не отметил, разве что не считая несколько рваных ранок на пояснице или же небольшой продольный разрез на правом боку. Чистая, не тронутая наспех заточенными ножами или кривым затычками кожа. Если бы не видел выкрутасы этого мальца собственными глазами, то никогда бы и не поверил, что тот из фатуи. В горле начинает пересыхать. Облизнув кончиком языка нижню губу, Ризли уже было хочет прильнуть к его шее с поцелуем, после спуститься мелкой влажной дорожкой к выпирающей ключице, наконец прикусить тонкую косточку, оставив чуть кровоточащий след, а после приподнять за изгибы талии и уложить под себя на, контрастирующий с бледностью его кожи, красный бархат. Может, даже сцепить его тонкие запястья наручниками у ножки, чтобы не было возможность оказать никакого сопротивления. На то, что сил брыкаться и лягаться у него вскоре не останется надзиратель даже не сомневается. — Я не из тех, кто восхищается чужими увечьями. — Осторожно, словно это могло причинить хоть какую-то боль, распутав черную ленту на шее, Лини опустил светлую макушку ниже, от чего светлые кудри легко соскользнули с чужой ладони, падая на поддетое легким румянцем лицо. Герцог было потянулся, чтобы убрать их, но замер стоило только коснуться слегка завившейся пряди. Сколько он помнил своих любовников, каждый секс был словно в последний раз. Признаться, проводя почти все свое время на дне моря, сложно найти себе человека, с которым даже не то, что жизнь, даже просто поговорить по душам уже является непозволительной роскошью. Хотел ли Ризли семью? Когда-то да, хотел, но уже давно оставил эту идею. Ему есть о ком заботиться — этого хватает сполна, чтобы забить пустоту внутри. Но не хватает для того, чтобы почувствовать не просто теплый воздух от радиатора рядом с собой, а именно простое человеческое тепло, согревающие изнутри, отгоняющие мрачные мысли и темноту вокруг. Морские глубины давят, сырость разъедает редкими приступами меланхолии изнутри. И порой от этого просто некуда деться. Но то, что вытворяет этот мальчишка, совсем не то, что позволяли себе делать другие. То, что кто-то вообще видел, хотел прикоснуться к его, размазанным кривыми мазками кисти, шрамам, а уж тем более, ласково поцеловать каждый из них, было просто неприемлемо. Но позволял дарить ласку и нежность. Давал добро себе чувствовать теплоту и мягкость в каждом робком движении губами вдоль рубцов. Это было похоже на тот самый сон, который ускользает сквозь пальцы при пробуждении. Тонкая, сладкая корка сахара, тающая лишь только от одного прикосновения к себе… Надзиратель уже и забыл, когда в последний раз позволял себе блаженно прикрыть глаза и полностью расслабиться, не ожидая, что ему кто-то засадит под ребра. А такое, на его памяти, раза два было точно. Каждое робкое прикосновение таяло так же, как и зефирка, брошенная на поверхность горячего кофе. Или как кусочек сахара в чае, мерно в нем растворяющийся. — Лини… — Ризли, неожиданно для себя, роняет громкий стон, резко хватая того за волосы, сжимая до болезненного стона, стоит ощутить влажный поцелуй чуть ниже пука, скользящий ниже. — Больно… — Неосторожно брошенная фраза снимает негу наслаждения, как пенку с молока. — Извини. — Герцог спешит ослабить хватку и подхватить его лицо обоими руками, приятнуть к себе, вовлекая в мягкий поцелуй, извиняясь за свою несдержанность и грубость. — Котёночек, ты мне доверяешь? — К чему этот вопрос? — По телу пробивает мелка дрожь, а щеки, кажется, пылают ярче, чем спирали генератора в цеху. Лини уже заметил, что мужчина повадился называть его котенком. Не сказать, что ему это неприятно, но смущает, хоть и ласкает слух. Внизу что-то глухо лязгает, а кончика уха касается жаркий влажный поцелуй, дразняще щекотящий чувствительную ушную раковину. Будь у него такие же, как и у сестры, то непременно бы прижал как можно плотнее к голове. — Это просто вопрос… — Ризли скалится в самодовольной ухмылке, видя смятение и смущение в глазах цвета размытой черники, напротив. Фокусник смотрит теперь уже с легким беспокойством. Чуть приподнявшись, он выпрямляет затекшее колено. Садясь обратно на крепкие бедра, его тело вдруг пробирает мелкая дрожь. Очень хорошо теперь чувствуется, как снизу ему между ног упирается что-то твёрдое и большое. Даже гадать о том, что это могло быть, не стоит. Немного будоражит лишь мысль о том, что в этот раз будет больно, или наоборот, слишком приятно… Хоть он и готовился к этому моменту, но вся уверенность улетучивалась стремительнее пузырьков газов из фонты. — Доверяю. — Легкий кивок в знак согласия зажигает в бледно-голубых глазах напротив игривый огонек. Лини даже осознать толком ничего не успевает, как чувствует, как его, словно семечко одуванчика, подхватывают и немного грубо переворачивают, опрокидывая торсом и прерывисто вздымающейся грудью на колени. — Ризли? — Из груди вырывается приглушенный стон, почувствовав, как ледяной металл сковывает его в путы за спиной. Но Ризли не давит слишком сильно, не травмирует нежную кожу. Лишь только обездвиживает. — Все в порядке. Разве нет? — Довольная полуулыбка не сходит с лица герцога, а рука уже по-хозяйски ложится на талию, поглаживает и двигается ниже, поддевая последний элемент одежды, бесстыдно тянет ниже. Лини чувствует, как по его бедрам проходит приятная прохлада, пытается проникнуть внутрь. Глаз бога? — Что ты хочешь сделать? — Лини накрывает легкий приступ паники, он сам пытается дернуть руками, но ничего. Только лишь холодная ладонь кончиками пальцев поглаживает его под подвздошной костью, изредка переходит на ягодицу, чуть оттягивает, не переставая временами позволять крио-элементу проскальзывать по кончикам подушечек. Светлый взгляд мечется по комнате, цепляясь за лежащий на столе его родной пиро. — Ты еще не понял, мой котенок? Хочу немного приласкать тебя. — Хоть скудный угол обзора и не позволяет посмотреть на лицо герцога, но чувствуется затылком, что Ризли довольно улыбается, когда слышит сдавленный стон в начале от проникновения одного, а потом и второго пальца. Стоит холодным подушечкам коснуться чувствительных сосков, чуть обдавая их морозцем, как Лини уже не стесняясь, тихо скулит, выгибаясь в спине и пояснице как и ветвь ивы под сильным ветром. Красная ткань темнеет от пары упавших слезинок. Но они продолжают стекать по пунцовым щекам далеко не от боли. Это было странно, необычно, словно в первый раз, но при этом до дрожи в коленках приятно. Немного стыдно от того, насколько громкими могли быть сейчас его стоны, а изгибы глубоки. Они оба понимают, что пока что это лишь только репетиция перед грандиозным представлением. Ризли нехотя отнимает руку от его груди, осторожно сгребает волосы в охапку и тянет выше, понимая, что гибкости юноше хватит для безболезненного подъема. Немного склоняется сам, целует губы, щеки, линию челюсти, собирая солёные капли каждый раз, когда толкается слишком грубо и неосторожно, или же когда задевает особо чувствительную точку в нем. Скованные руки невольно дергаются, пытаются выбраться из пут, но только сильнее трутся о холодный металл, царапаются едва ли не до крови. — Расслабься… — Горячее, сбитое дыхание у виска ярко контрастирует с прохладой внутри. Лини и сам бы хотел, но просто не может не стонать в голос от временами грубых, собственнических движений, хаотичных укусов и последующих за ними нежных поцелуев, словно в извинение приходящихся по, начинающих приобретать светло-лиловый оттенок, следах. — Хочу обнять тебя… — Полустонет юноша, чувствуя, как его тело снова приподнимают, в этот раз уже укладывая на мягкую поверхность. Руки затекли, плечи дергает от мелкой боли, а сквозь болезненную пелену наслаждения и слез он всматривается на виснувшего над ним мужчину немигающим взглядом. Казалось, что все пространство было ограничено только шершавой спинкой красного диванчика и закрывшим собой все остальное Ризли. Перенеся на локоть вес, он осторожно убирает несколько упавших на острый нос прядей, что так и норовили запутаться в пушистых ресницах. Лини поворачивается в ее сторону, чуть касается кончиком носа, пытается прильнуть. — И в самом деле, как котенок — Снова эта самодовольная ухмылка, но при этом она не лишена нежности и трепета к юноше, чуть подрагивающего от возбуждения и предвкушения под ним. Что-то ныло, жаждало того, чтобы это маленькое чудо с любовь и нежностью, плескающимся в светлых глазах желанием и благовением смотрело только на него, желало только его поцелуев и прикосновений. Даже мысль о том, что когда Лини выйдет отсюда, то найдется похотливый взгляд, жадно проходящийся по стройным ногам, забирающийся под шнуровку корсета, скользящий по изящным обнаженным плечам, зажигала в нем ревнивый огонек, грозящийся перерасти в настоящий пожар. Но, как бы сейчас сильно не хотелось оставить его в кабинете подольше, чем на одну ночь и, возможно, утро, это просто невозможно. Они пришли сюда втроем с определенной целью. Более их здесь ничего не держит… — Еще успеем наобниматься. Сегодня уж прости… — Ризли улыбается краешками губ, устало вздыхает и роняет голову ему на плечо. Были бы руки свободны, то фокусник непременно бы обнял, приласкал, подставившего ему свой живот пса. Но все, что он может сейчас сделать, только уткнуться носом в темную с яркой проседью макушку, вдохнуть запах морозов и железа. А ведь и в самом деле. Ризли не настолько стар, чтобы иметь столько тонких серебристых прядей. Каким же должно быть прошлое этого человека, если в его-то возрасте он уже успел обзавестись благородной сединой? Что-то больно кольнуло под сердцем, а губы сами осторожно коснулись виска. — Надеюсь, что ты придешь на наше следующее представление. — Лини роняет тихий смешок, после которого чувствует, как герцог нежно целует его в лоб в ответ, осторожно приподнимает за талию, подается вперед, отводя не отягощенную плотной спинкой ногу в сторону под своим весом. — Надеюсь, что ты позволишь заглянуть за закулисье. -Ризли в последний раз мягко касается его губ своими, толкаясь в разомлевшее, мелко подрагивающее тело под ним. *** Сколько было времени — в Меропиде различить довольно сложно. Но как бы не был приятен сон, более он не мог позволять себе оставаться в царстве Морфея. Что-то щекочет нос, неприятно. Хочется чихнуть. Глаза с трудом удается раскрыть, благо, в помещении все то же приглушенное освещение. Приподнявшись на в миг ослабевших локтях, Лини с интересом рассматривает пару следов от наручников, подушечек пальцев, пару укусов и засосов на запястье. С губ срывается смешок, а с плеч тяжелая теплая куртка, оббитая по вороту мехом. Подхватив ее, он спешит укрыться обратно. Сквозняк из подвала неприятно проходит по обнаженной коже, болезненно касается свежих отметин. На ключице, шее, бедре, под коленом. Лини лениво рассматривает свое тело, чуть улыбаясь краешками губ. Все же, придется подобрать себе более закрытый наряд, дабы не вызывать лишних вопросов у своих младших. Между ног болезненно тянет, стоит попытаться сесть или привстать. Вдруг он чувствует слабый запах сахара и бергамота, ведет носом, поворачивая голову в след за сладковатым ароматом. — Ризли… — Благодарно слетает с дрогнувших в нежной улыбке губ, стоит заметить рядом, на столике, кружку с еще теплым, теплящимся легкой дымкой чаем.