Чувствую

Концерты всегда изнуряли. Это была вполне себе обыденность, но, после них, всё равно все были вполне живыми и даже были способны фотографироваться с фанатами на черном входе, обсуждать с ними что-то после более двух часов бедлама. Олег, активный на сцене, в жизни вел себя гораздо спокойнее, а после концертов так вообще мог превратиться с оболочку человека, накапливающую истраченную энергию и не выдающую лишних эмоций. Леонид же, обычно, наоборот, был живее всех живых, обсуждая с Бондариком происходившее на сцене. Веселкин и вовсе каждый раз сваливал домой первым, и все его прекрасно понимали, он буквально оставлял себя на концерте, а со сцены спускался максимально выжатым, но, справедливости ради, довольным до ужаса. Поэтому концерты никогда музыкантов сильно не доводили до истощения, только если дело касалось туров, но там играли роль недосыпы и в целом отсутствие какого-либо отдыха. Никто даже не думал, что такое могло произойти. Однако, когда сообщили, что играть «Ы» будут в маленьком клубе, где от зала до сцены даже шага не было, а вентиляция оставляла желать лучшего, Леня не был в восторге. Он не любил маленькое пространство, тем более, когда слишком много людей близко к нему. Олегу всегда по барабану было, где прыгать, поэтому хмурого вида Федорова он искренне не понимал. — Чего ты ворчишь, Леньчик, нормально всё будет! Как старый дед, ей Богу, — успокаивал его Гаркуша, пока они ехали к точке. — Старый дед у нас тут только ты, — бурчит в ответ Леня, — Ну напряжно мне, чувствую, что шляпа случится. Олег его лишний раз переубеждать не стал, еще получить по шапке от раздраженного солиста не хватало, посему лишь обнял, позволяя на себя завалиться. Федоров, казалось, стал даже чуть спокойней, позволяя себе расслабиться и прикрыть глаза, что-то промурчав в благодарность. Добрались они вовремя, выползая на саунд-чек. Олег обычно на них не присутствовал, ибо незачем, предпочитая ошиваться около Веселкина и помогать ему с гримом. Вова спокойно подпускал к себе и позволял даже дурачиться с краской, по сто раз смывая и нанося все заново. Сам не упускал возможности измазать Олега в чем-нибудь, пока тот будет обиженно возмущаться, и, по итогу, ретируется в уборную, чтобы смыть артхаус, творящийся на его лице. Наконец, Веселкин накрашен, Гаркуша тоже, и музыканты закончили настраиваться, оттого все стекаются в гримерку ожидать начала концерта. Но сегодня было напряженно. Не было веселых разговоров, все отчего-то были в странном состоянии. Но никто об этом не заикался. Олег почти насильно вытащил Леньку курить на улицу, намереваясь выяснить, произошло ли что-нибудь на саундчеке. — Да нет, все как обычно было, Витя правда струну порвал, но заменил быстро. Вообще, не знаю, Гаркундель, я говорил же тебе, чувствую… — Давай, не думай об этом, а то еще нервничать будешь лишний раз, — Олег вновь обнимает его, прижимая к себе, и Леня вдыхает запах уже настолько родных духов, — Настройся и получай удовольствие, как обычно. — Обычно вы с Вовой мне это удовольствие портите, — беззлобно шутит Федоров, отстраняясь и заглядывая Гаркуше в глаза, — Но я ценю твою поддержку. Правда, получить удовольствие не вышло. Леню охватила паника еще при самом выходе на сцену. Народ бесновался, но был так близко, что он буквально чувствовал дыхание фанатов. Это вводило в ужас и ступор. Даже выход на сцену Веселкина и Олега не сгладили углы, хотя оба, заметив напряжение солиста, мимолетно успевали спрашивать, все ли в порядке. Леня лишь растерянно кивал, не желая пугать кого-либо. Но в порядке все явно не было. Голова начинала кружиться, он не заметил, как спутал строчки песни. Гаркуша покосился недоверительно, сам начиная понимать, что все идет явно не по плану. А Леня соображать не может. Пытается фокусироваться на аккордах, на игре, но не выходит. Все вокруг плывет и дышать тяжело. Играет уже на автомате, прокручивая в голове слова, но, приблизившись к микрофону понимает, что не может произнести и слова. Олег моментально приходит на помощь, допевая за него, но Федоров даже не замечает. На ватных ногах он может лишь отшатнуться назад. В глазах начинает темнеть, к горлу подкатывает ком, в ушах слышится оглушительный писк, и он проваливается в пустоту, чувствуя перед этим лишь то, как его кто-то держит поперек груди. Гаркуша никогда не думал, что умеет так быстро перемещаться. От микрофона до падающего Лени он долетел меньше чем за секунду, чтобы моментально его подхватить. — Стоп! — орет он, хотя в этом нет необходимости. Вся группа и так видит, что происходит. Олегу помогает Озерский, снявший с Леньки гитару, после чего первый на руках несет его в гримерку. Федоров такой легкий, будто питается воздухом, а не собственной домашней едой. Дима с Веселкиным объясняются перед зрителями, искренне извиняясь и стараясь уладить всеобщее волнение. Олег в ужасе, но старается не показывать это. Нельзя. И чтобы паниковали нельзя. «Кто блять знает, что делать при обмороке?!» — истерикой проносится в голове. — Ленечка, Леня, слышишь меня? — Гаркуша аккуратно по щекам его бьет, позже переворачивая на бок, пока вокруг суетится Витя. — Воды холодной найди, — говорит Олег, и Бондарик лишь кивает, принимаясь обшаривать гримерку. Ленина любовь к свободным футболкам и свитерам не подвела, отчего его шея была вполне открыта и ничего не препятствовало ему дышать. Бондарик появился рядом, протягивая бутылку воды, и Гаркуша слегка брызгает на лицо солиста ею, в слепой надежде, что это поможет. Ленька бледный весь, дыхание мерное, значит хорошо все. Олег сидит рядом, буквально в метре от его головы, сам словно не дышит, изучая чужое лицо и готовясь ловить любое изменение на нем. Проходит всего порядка пяти минут, но для Гаркуши они сравнимы с вечностью, когда Федоров вздрагивает и открывает глаза. Взгляд его плавает, но он все-таки фокусирует зрение, смотрит с непониманием на Олега в упор. Пытается приподняться на руках, но сделать ему это не удается, отчего он обессилено падает обратно на диванчик. — Полежи, не вставай лучше, — Гаркуша гладит его по плечу и протягивает бутылку с водой, — Попей. Полегче станет. Федоров кивает, отпивая немного и возвращая обратно. — Что случилось? — вырывается хрипло таки вопрос, который так Леню интересовал. — Ты в обморок упал, вот что, — тихо говорит Олег, кладет руки на диван и опирается на них подбородком. Теперь он выглядит, как большая собака. — Это было так позорно, наверное, сорвать концерт, — закрывает лицо руками он, замечая, что в гримерке они одни. — Не говори глупостей. Все просто перекуривают, да и публика всё поняла. Решим как-нибудь, — Гаркуша улыбается уголком губ. — Олежик, ты слишком хороший, — шепчет Леня и сдавленно смеется, протягивая слабо руку, чтобы погладить танцора по щеке. — Я просто слишком за тебя испугался, дурик, — смеется Олег, потягиваясь чуть вперёд и аккуратно целует солиста. Федоров отвечает, слабо, но со всей благодарностью и нежностью. Гаркушу за шею обнимает и утыкается в неё же носом, чтобы пролежать так еще минут десять в тишине, но рядом с самым близким человеком.