a verb in perfect view

За десять минут до того, как за ним заезжает машина, Минхо начинает сомневаться. Он проверяет телефон; недавно добавленный контакт, пустая история переписки, звонков пока нет. Он вздыхает и в сотый раз проклинает Хёнджина. Он и мухи не обидит, сказал ему Хёнджин. Но Минхо не боится, что его обидят, он боится, что ему станет скучно. В машине ему неспокойно. Водитель постукивает пальцами по рулю в такт популярным хитам, звучащим по радио. Тонированные стекла, солнцезащитные очки, надетые несмотря на то, что уже ночь, ни единого слова, кроме «Добрый вечер, господин Ли», произнесенного, когда он оказывается внутри. Дело вот в чём: Минхо делает это не ради денег. Если бы он захотел, он мог бы найти гораздо более простые и менее рисковые способы заработать. Он не говорил этого Хёнджину, но он делает это только из любопытства. Он идёт туда только для того, чтобы посмотреть, ради чего Хёнджин продолжал сводить его с этим человеком, обещая хорошее времяпрепровождение. Он кланяется, когда впервые видит его. Когда он представляется, тот смеется. Минхо наблюдает за тем, как он средним пальцем поправляет на носу круглые очки в тонкой оправе. – Я знаю, – говорит он, потому что, конечно, знает. У них есть общий друг – если его так можно назвать. И это напоминает Минхо о том, насколько Хёнджин любит пооткровенничать, когда ему не платят за то, чтобы держать рот на замке. – Хан Джисон. Минхо не говорит, что знает это, не говорит, что это единственное, что он знает, кроме его возраста, но об этом можно было бы догадаться и без посторонней помощи. Он всего на несколько лет старше тебя, сказал ему Хёнджин, но выглядит так, будто уже переживает кризис среднего возраста. Минхо изучает его на мгновение. Шоколадно-каштановые волнистые волосы, разделенные пробором и откинутые назад, открывая лоб. Складки рубашки, которую он, несомненно, носил несколько часов, пока работал, заправленной в брюки, с закатанными рукавами и расстегнутыми двумя первыми пуговицами. Призрак бессонницы отпечатался в тенях под глазами, что смотрят на него из-за стекол очков и следят за каждым его движением. Приподнятый уголок губ, когда он жестом подзывает Минхо. – Чувствуй себя как дома, Ли Минхо-щи. Это квартира-студия, просторная, тускло освещенная и дорогая, шторы задернуты, в воздухе витает слабый аромат чего-то цветочного. Минхо заходит в гостиную, которая переходит в кухню с огромным островком, как в видео на YouTube, которые он смотрит бессонными ночами, чтобы скоротать время. Он хочет что-то спросить, но даже не знает, с чего начать. Джисон молча следует за ним, пока они не доходят до островка, и Минхо останавливается, проводя кончиками пальцев по прохладной мраморной столешнице. – Есть что-то, о чем мне нужно узнать заранее? Теперь он поворачивается к нему лицом. Мужчина моргает, глядя на Минхо с легкой улыбкой на губах. – Хёнджин вообще ничего тебе не сказал, да? Минхо не отвечает. Сглатывает, снова проклиная Хёнджина про себя. Дисбаланс сил заставляет его почувствовать себя неуютно. Он усмехается, и Хан Джисон смеется, будто только что прочитал его мысли. – Если это поможет, Хёнджин рассказал мне о тебе только две вещи. Что ты тот, кто пережил бы апокалипсис, и он готов поставить на это деньги… – затем пауза. Джисон улыбается, мазнув взглядом вниз по его телу, доходя до его ступней, – И что ты всегда стоишь как танцовщик. Минхо опускает взгляд на свои ноги, вспоминая о том, как он всегда неосознанно занимает третью позицию. Он снова встречается с ним взглядом, улыбаясь. – Звучит в его стиле, – заявляет он, и Джисон издает смешок. – Я пишу песни. И ты здесь, чтобы вдохновить меня, стать моей музой. Автор песен, который ищет вдохновения в других людях. Минхо привык, что на него смотрят, следят за каждым его движением во время репетиций и на сцене. Он привык к комплиментам, от которых кожа покрывается липким желанием услышать больше, привык к критике, которая не даёт ему спать по ночам. Но к такому? – Нет жёстких рамок. И ты волен сказать «нет» всему, что я предлагаю, в любое время, – он замолкает на секунду, снова поправляет очки, – И если тебе некомфортно, я попрошу водителя отвезти тебя обратно и заплачу за потраченное время. – Я… – начинает Минхо и тут же замолкает. Он не может сказать ему, что делает это точно не ради денег. Потому что ради чего тогда? Ради него? – Всё в порядке. Джисон улыбается, но усталость заметна по тонкой линии, в которую сжаты его губы. – Я надеялся, что ты это скажешь, иначе оказалось бы, что я приготовил ужин просто так. – Ты приготовил ужин, – вторит Минхо, заставляя Джисона усмехнуться, – для своей музы. – Пожалуйста, не жди от меня многого. Я редко готовлю. Минхо протяжно выдыхает, глядя на кастрюлю на плите. Джисон наливает себе выпить, Минхо говорит, что утром ему нужно рано вставать и он предпочел бы не пить, затем они приступают к ужину. Минхо сидит за столом, слегка не веря тому, что происходит, потому что он был готов ко всему, – даже побрился, – и всё это только для того, чтобы… есть, пока на него смотрят. – Пожалуйста, скажи мне, что ты на самом деле думаешь, – говорит Джисон, когда становится слишком тихо. Минхо откусывает кусочек. Глотает, слишком громко в тишине этой квартиры. Джисон не сводит с него своего наблюдательного взгляда. – Нужно чуть меньше соевого соуса и чуть больше гочуджана. Уперев локтями в стол, Джисон смеется в свои сцепленные ладони. Это сводит с ума, понимать, что всё, что делает Джисон, может быть своего рода проверкой, – посмотреть, как он отреагирует. – Правда в том, – говорит Джисон, пока они убирают посуду в раковину после того, как заканчивают есть, – что я не ем острую еду. Минхо закатывает рукава. Замечает, что глаза Джисона следят за его движениями. – Тогда почему ты решил приготовить котгетан? Джисон пожимает плечами. Улыбается, и в его улыбке есть что-то такое, от чего Минхо не может отвести взгляд, что-то спокойное и усталое. Он поправляет очки и спрашивает: – Что ты делаешь? – Это меньшее, что я могу сделать, ведь ты приготовил ужин. И когда Джисон начинает протестовать, Минхо добавляет: – Просто стой здесь и вдохновляйся. В ответ тот прищуривает глаза: – Ты моешь посуду. Минхо открывает кран. – Я могу делать это интересно. Вдохновляюще. Джисон вскидывает бровь. В его глазах впервые появляются веселые морщинки, и что-то овладевает Минхо изнутри, что-то, желающее вытянуть из него ещё больше этого веселья. – Я могу… издавать грязные звуки. – М-м. И больше ничего. Поэтому Минхо делает глубокий вдох. Он поверить не может, что вообще это предложил. Когда он начинает намыливать первую тарелку, с его губ слетает пронзительный стон, но он тут же прерывается смущенным смехом. Он выключает воду и наклоняется, пряча лицо между вытянутыми руками, держащимися за край раковины. Уши горят. – Прости. Не могу. Он качает головой, обхватив себя руками. Считает до пяти, но не слышит смеха со стороны Джисона. Когда он поднимает глаза, тот улыбается. Но на этот раз по-другому, искренне и мило. Его взгляд на его ушах, Минхо почти чувствует его тяжесть. Затем на губах. Затем он снова поднимается, чтобы встретиться с его глазами. Минхо чувствует, что замирает на месте под этим пристальным взором. Улыбка на губах Джисона превращается в нечто более мягкое, его глаза блестят, почти нежно, почти… – Красиво, – говорит он. И, оглядываясь назад, на этот момент, на эту улыбку и одно слово, Минхо скажет, что это был тот самый момент, когда началось его свободное падение. – Ну, у вас что-то было? – это первое, о чем спрашивает у него Хёнджин с маской на лице и телефоном в руках, когда он ночью возвращается домой. – М? – Минхо плюхается на диван. Бумажный конверт шуршит в его заднем кармане, когда он двигается. Наличные безопаснее, сказал Джисон, и спокойной ночи, сказал водитель, вручая ему конверт, пока вез его обратно. Минхо предпочитает игнорировать этот звук, – А у вас обычно… бывает? – Иногда, – очевидно. Конечно, Минхо ожидал такого ответа, – Хотя временами у него бывает такое настроение, – продолжает Хёнджин, – когда он просто не хочет ничего делать. – М-м, – снова. Минхо смотрит на свои ладони, лежащие на коленях. Прокручивает в голове события ночи. Разговоры. Голос Джисона. Его глаза, – Он приготовил ужин. Хенджин смеётся. – Он готовил? Из него так себе повар. Минхо решает встать и вымыть руки. – Всё было в порядке, – он сглатывает, после того, как поворачивается и понимает, что Хёнджин его не видит, – но, думаю, тебе виднее. – Вы собираетесь встретиться снова? – слышит он перед тем, как выйти из комнаты. Останавливается у двери. Переводит дыхание. – Да. – Добрый вечер, Минхо-щи. Минхо оглядывается, когда заходит внутрь. Ничего не кажется новым или необычным. Не то чтобы он чего-то ожидал. В голове вопрос, перестанет ли он когда-нибудь чувствовать, что вход в это место подобен участию в социальном эксперименте. – Пожалуйста, зови меня Минхо, – говорит он, снимая пальто. Джисон забирает его, чтобы повесить, и улыбается, когда он благодарит его, – И, могу я на этот раз выпить? Джисон снова улыбается. И эта улыбка растягивает его губы, но не касается усталых глаз. – Тяжелый день? Посреди комнаты стоит диван Г-образной формы, напротив кофейный столик и выключенный телевизор. Минхо садится, а Джисон идёт на кухню. Возвращается с бутылкой вина и двумя бокалами. Смотрит на Минхо с вопросом, и тот кивает. Он протягивает ему бокал. Вино дорогое, и Минхо понимает это не по этикетке, а по вкусу красной бархатистой жидкости. Джисон не начинает пить. Он подходит к спинке дивана медленными шагами, исчезая из его поля зрения. Минхо вздрагивает, когда его ладони впервые касаются его плеч, и Джисон замирает. – Всё в порядке? – Да, – отвечает он, даже слишком быстро, но у него нет шанса упрекнуть себя за это, – Но ты не обязан делать это, Джисон-щи. Большие пальцы начинают круговыми движениями мять больные мышцы. Какое-то время Джисон ничего не говорит, и Минхо, прикрывая глаза, чувствует, как расслабляется. Голос доносится до него шепотом, близко, но так тихо, что Минхо вдруг кажется, что ему это показалось. – Можешь звать меня хёном. Спустя мгновение Минхо делает ещё глоток. – Хён, – шепчет он, словно пробуя слово на вкус. – Расскажешь, как прошёл день? Минхо проглатывает сладость во рту. Отпивает ещё немного и задумывается. Всё вокруг так по-домашнему. Напряжение тает под нежными прикосновениями. Стоит ли поделиться своими мыслями? Даже если это всего лишь социальный эксперимент? – У нас была тренировка. Нам дали новые костюмы, они мешали и били меня по лицу, когда я двигался. Джисон внимательно хмыкает в ответ. Массирует напряженный узел. Нежные пальцы и давление, идеально подходящее для того, чтобы ослабить боль – результат многочасовых тренировок. Минхо продолжает. – И я понимаю, что костюмы – важная часть танца, если они соответствуют тематике, но приоритетом всегда должен быть комфорт танцора. Пальцы двигаются более сосредоточенно, вниз по его спине и снова вверх, к основанию шеи. Давят сильнее на кожу, массируя узел за узлом. Минхо выдыхает тихое «а-а», когда особенно сильная боль тает под его прикосновениями. Закрывает рот, когда звук касается собственных ушей, широко распахивая глаза. Тело наполняет жар, сердце бешено колотится в груди. Руки Джисона на минуту замирают. Он выдыхает смешок, отдающий в затылке. Минхо закрывает глаза и сглатывает. – Это, наверное, настоящая пытка, – слышит он. Голос Джисона мягкий, низкий. Он почти чувствует, как он вибрирует внутри, вызывая мурашки на коже, – Когда твоё тело реагирует быстрее, чем тебе хотелось бы, – его пальцы касаются ушей, обжигают. Минхо вздыхает, медленно и глубоко, осторожно. Выдыхает, но ничего не говорит. – Станцуешь для меня? – мгновение, а затем, – Однажды? Еще один вдох, наполняющий легкие. Вино разливается по венам. Кожу покалывает, становится тепло. – Если ты этого захочешь. Бутылка вина давно опустела, когда Джисон протягивает ему руку, чтобы поднять его на ноги. Черты его лица теперь более расслабленные, взгляд скорее рассеянный, чем усталый. Но он не выглядит пьяным. – Выйдешь со мной на балкон? На улице прохладно, но не слишком, зима постепенно уступает место теплому ветерку, который разносит лепестки цветущей вишни. Балкон просторный, и открывающийся вид – ещё одно свидетельство того, насколько дорогое это место. Ночной Сеул мерцает далекими красными и желтыми красками. Боязнь высоты притуплена алкоголем в организме, и это не очень хорошо, потому что ещё одна вещь, что притупляется – это его равновесие. Он дрожит, когда наклоняется вперед, опираясь локтями на металлические перила. Джисон встает позади него. Набрасывает на плечи шерстяной шарф. Минхо поворачивает голову направо и видит его глаза, мягкие, сияющие теми же цветами, что и город под ними, но ещё красивее. – Спасибо, – говорит Минхо, оборачивая шарф вокруг себя, – Хён. С Джисоном особенно легко, когда в их телах больше вина, чем крови. Они почти не разговаривают, но молчание нельзя назвать неловким или слишком тихим. Они сидят на диване, Минхо обхватывает колени шарфом, укрывающим всё его тело, кроме лица, как одеялом. Тепло и тихо, воздух чистый и отрезвляющий. Он постоянно ощущает на себе его взгляд. Джисон смотрит пристально, и теперь не так сдержанно. Его глаза скользят по линиям его тела и лица, каждый раз задерживаясь на последнем. Минхо интересно, что он видит. – Ты не против, если я немного поработаю? Теперь Минхо – тот, кто смотрит: Джисон достает блокнот и начинает что-то писать. Блокнот обычный, черный, в твёрдом переплете, без рисунка. Минхо наблюдает за тем, как он двигает рукой, прикусив нижнюю губу, пока записывает что-то. Ему сказали, что спрашивать у Джисона, что он пишет, нельзя. Что его личная жизнь и границы – главный приоритет. Я пишу под псевдонимом, сказал однажды он, и Минхо тогда подумал, что ему вряд ли станет интересно узнать больше. – Хён, – начинает он, делая паузу, когда Джисон поднимает взгляд от своего блокнота, моргая, будто бы он вообще забыл о его присутствии, – Почему ты пишешь музыку? Джисон не отвечает. Тянется несколько секунд молчания, пока он смотрит на Минхо, словно намекая, что он и сам знает ответ. Минхо снова видит его – отпечаток бессонных ночей и горечи, черты человека, который желает больше, чем может вынести. Возможно, Минхо и правда знает ответ. – По той же причине, по которой ты танцуешь. Когда Минхо заходит внутрь, он видит маленькую коробочку с красным бантом на кофейном столике. Она сразу притягивает его взгляд, словно лазерный луч для кошки. Но он не осмеливается думать о её содержимом или о том, для кого она предназначена. Джисон одет в кремовую рубашку и темно-коричневые брюки. Они ему идут, теплые тона дополняют золотистый цвет его кожи. Минхо разрешает себе полюбоваться им на мгновение, затем садится рядом, и Джисон спрашивает: – Ты уже ужинал? Джэхва, его водитель, забрал Минхо сразу после тренировки, после того, как пятнадцать минут ждал, пока он примет душ. Минхо перестал отвечать односложными «да» или «нет», когда его друзья приглашали его провести время вместе, поэтому Хёнджин с Ёнбоком ушли на ужин, не особо настаивая, когда он сказал им, что не сможет пойти с ними. – Не совсем. – Я подумал, мы могли бы сходить куда-нибудь. Ты любишь суши? Минхо замолкает, обдумывая свой ответ. Любит, но пробовал их только в дешевой сети «Дэн Суши». Что-то подсказывает ему, что это не то место, куда они могли бы пойти. – Моя одежда не очень подходит для вечерних мероприятий. Джисон смотрит на него. Правда смотрит, и Минхо чувствует, как под его взглядом уменьшается в размерах. – Ты и не наряжаясь выглядишь хорошо. Минхо не в силах ответить; слова застревают за зубами, пока он впитывает этот комплимент – короткий и неожиданный, он заставляет его хотеть услышать больше. – И, – продолжает Джисон, пока тянется за коробкой, и Минхо задерживает дыхание, – у меня для тебя кое-что есть. Он протягивает её ему, и Минхо смотрит на него, моргая. – Пожалуйста, открой. Сердце стучит в ушах, пока он развязывает маленький красный бант и открывает коробочку. Внутри пара сережек. Одна из них – гвоздик со стразами, маленький, переливающийся на свету. Другая – серебряная подвеска с кисточкой, простая, элегантная. Что-то сжимает грудь. Минхо очарованно смотрит на подарок. Простого «Спасибо» было бы недостаточно. – Хён, это… – Я заметил, что у тебя есть пирсинг, и подумал, что они будут хорошо смотреться на тебе, – говорит Джисон так просто, будто бы совсем не в курсе, что только что перевернул весь его мир с ног на голову. – Они красивые, – шепчет Минхо, чуть задыхаясь. – Наденешь их, когда мы пойдем ужинать? – его низкий голос нежно ласкает слух. Есть в этом моменте нечто хрупкое. И это нечто растягивается, когда Минхо делает медленный вдох. Кивает, и Джисон улыбается, – Я помогу тебе их надеть. Джисон садится ближе, и Минхо смотрит на него, затаив дыхание от такой близости. Джисон берет в руки первую серьгу и взглядом скользит по его лицу. Минхо чувствует его. Становится тепло. Он едва сопротивляется желанию закрыть глаза, когда Джисон прикасается к его правому уху. Он чувствует слишком много всего сразу. Его нежные прохладные пальцы касаются мочки и задерживаются на месте, надевая серьгу. Он застегивает вторую серьгу на левом ухе и проводит пальцами по кисточке. Взгляд на несколько мгновений задерживается на его ухе, и их глаза снова встречаются. Всё ещё находясь всего в нескольких сантиметрах от его лица, Джисон шепчет. – Красиво. Перед выходом Джисон переодевается. Теперь ты не единственный, кто одет повседневно, говорит он, выходя из спальни в черной водолазке и черных брюках, на левом запястье поблескивают золотые часы. Ему идёт. Всё, что носит Джисон, ему идёт. Будто бы он потратил годы, пробуя разные стили, пока не нашёл тот, что подходит ему больше всего. Минхо интересно, так ли это с его творчеством. Интересно, нужно ли ему сказать что-нибудь. Сказать, что он выглядит хорошо, сказать, что все взгляды в ресторане будут прикованы к нему, пока его взгляд будет прикован к Минхо. При этой мысли в груди что-то вскипает, и он смотрит слишком долго, упуская любую возможность что-либо сказать. – Готов? Он только кивает. Этот ресторан – самое шикарное место, где он когда-либо был. Большие люстры, дорогая посуда, официанты в красивой униформе, вежливые поклоны и улыбки. Он, одетый в спортивный костюм, с пушистыми после душа волосами, выделяется, но всё окружающее меркнет, когда ладонь Джисона находит его поясницу и ведет к их столику. – Раньше я приходил сюда со своим отцом, – говорит Джисон. После того, как он делает заказ, на их столе появляется красивый сет суши. На вкус восхитительно, свежо, рыба тает во рту, когда Минхо запивает её саке, которое официанты продолжают подливать каждый раз, когда их чашки пустеют, – Он научил меня всему, что касается рыбы, способов разделки и всего остального. На губах Джисона улыбка, и она отличается от его обычной, будто он вспоминает старые времена. – Но он не любил васаби. Всегда говорил официантам не добавлять его. Может, поэтому я вырос, ненавидя острую еду. Минхо смотрит, как он допивает третью чашку саке. Сухость в выражении его лица и слов вызывает дрожь по спине. Он не просто объектив, сфокусированный на движениях Минхо, и ручка, записывающая каждую его реакцию. Он человек, со своими воспоминаниями и своим прошлым, своими надеждами и мечтами. И он делится частичкой себя, делится ею с Минхо. Джисон проводит пальцами по волосам, и Минхо хочется взять его за руку и попросить рассказать ещё. И ещё. – Мой отец умер, когда я был маленьким, – говорит Минхо, когда взгляд Джисона устремляется на еду – это кажется бесконечной тягой времени, и Минхо сгорает от желания снова ощутить его на себе, – Меня растили мама с бабушкой и дедушкой. Они всегда говорят мне, что мы с ним похожи. В тусклом освещении ресторана глаза Джисона становятся мягче. Они снова обводят взглядом его лицо, и Минхо сглатывает, когда они останавливаются на серьге, свисающей с его уха. Минхо даже не видел, как на нём смотрится его подарок. Он не глядел в зеркало с тех пор, как Джисон надел на него эти серьги. Он знает только, что Джисону нравится смотреть на них, будто бы он всё не может насладиться тем, что Минхо носит их, будто хочет опьянеть от этого. И Минхо это нравится. – Ты свободен в эту пятницу? – спрашивает Джисон в машине. Это первое, что он говорит с тех пор, как они оказались внутри. Разум Минхо трезвеет, и его голос, каким бы тихим он ни был, громко звучит в тишине салона. – У нас концерт. В пятницу, – отвечает он. Слова горчат на языке. И на мгновение ему кажется, что стоит Джисону только сказать «Лучше побудь со мной», и он бросит всё и сделает, как он просит. Джисон кивает, и машина останавливается, когда они добираются до места назначения. Минхо задерживается на заднем сидении, словно в ожидании чего-то неизбежного, но повисшая внутри тишина душит. – Спокойной ночи, хён, – наконец говорит он, а затем выскальзывает из машины. Тело всё ещё гудит от адреналина, хотя после концерта прошло уже полчаса. Это самое масштабное их выступление. Он не видел конца зала, за ними наблюдало бесконечное море людей. Это волшебное чувство. Его кожу пропитывают внимание и аплодисменты, и даже после горячего душа он продолжает чувствовать их на теле. – Готов? – спрашивает Хёнджин, обнимая Ёнбока, пока Минхо собирает вещи. Он кивает. Они выходят на улицу, от холодного ночного воздуха кожу начинает покалывать. Смех друзей заражает, удовлетворение разливается по телу. Шоу прошло с большим успехом, и в честь такого праздника нужно выпить. Хёнджин внезапно останавливается, и Минхо, идущий позади, врезается в общую массу их с Ёнбоком тел. – Джэхва-щи? Минхо прослеживает взгляд Хёнджина и видит водителя, одетого во всё черное, на тротуаре перед ними. Он кланяется, и все трое склоняют головы в ответ. – Ли Минхо-щи. Если у вас есть немного времени, господин Хан хотел бы вас увидеть. Его ведут на парковку, где его уже ждет Джисон, одетый в пальто из верблюжьей замши и печатающий что-то в телефоне, когда Минхо садится в машину. – Извини, что заявился без предупреждения, – говорит он, и не подозревая о том, что только что произошло с Минхо на глазах у Хёнджина с Ёнбоком. Каково было чувствовать их взгляды, прикованные к его спине, когда он уходил от них. Кожа снова гудит. – Мы едем ужинать? Я умираю с голоду, – говорит он, и Джисон улыбается. Еще один модный ресторан. На этот раз итальянский. Минхо понимает, что ему нравится, когда его водят по всем этим дорогим заведениям в поношенном спортивном костюме. Джисону, похоже, это тоже нравится, потому что он хихикает, когда пожилая пара поворачивает головы, прослеживая за ними взглядом, пока они идут к своему столику. За столом для них разливают шампанское и нарезают свежеиспеченный хлеб, расставляют тарелки с блюдами, слишком красивыми, чтобы их съесть. Джисон молчит, как обычно, наблюдая. Но есть кое-что, о чем Минхо не терпится узнать, и, кажется, Джисон этого и ждёт. – Ну, ты смотрел? Джисон кивает, выкладывая кусочки курицы себе в тарелку. Он ничего не говорит, и Минхо истощает остатки своего терпения, ожидая, когда он скажет хоть что-то. Минхо мог бы задать вопрос, улыбнуться и постараться говорить таким тоном, который не выдавал бы его желания услышать его мнение, но это было бы слишком очевидно. Джисон внимательно наблюдал за ним больше месяца, он бы за секунду уловил фальшь в его голосе. – О чем ты думал? – наконец, спрашивает он, и эта потребность услышать его мнение сочится из каждого слога, осуждая и смущая его, и он не сможет взять свои слова обратно. Он и не хочет. Ему было пять, когда мать привела его в его первый балетный класс, и он продолжил заниматься, потому что учитель сказал, что балетом занимаются только самые смелые мальчики. Ему было восемнадцать, когда он переключился на контемпорари, после того, как увидел выступление Хон Сонопа и расплакался, пусть и не до конца понял его. Ему было двадцать, когда закинул свои пуанты в дальний угол шкафа, не рискуя взглянуть на них в течение многих лет, опасаясь уродства того, что он оставил позади, наблюдающего за ним из темноты. Балет укрощал его, пока однажды зверь внутри не вырвался на свободу. Контемпорари стал его способом вернуться к равновесию. И после того, как он снова обрел опору, ему претила мысль о том, чтобы ограничивать себя острыми пуантами и тихой музыкой, что преследовала его во снах долгие годы. Контемп отличался от балета, но он стал частью Минхо. Способом самовыражения. Он учился заново, постепенно, шаг за шагом, оставляя частичку своей души на каждой сцене, на которой выступал, и дорожа тем, что люди, которые смотрят, как он танцует, могут забрать эту частичку себе, сделать из неё то, что они только захотят. Джисон поправляет очки на носу, его взгляд прикован к Минхо. Пульс учащается. – Думаю… Он снова делает паузу, и Минхо ждёт, потому что всё, что говорит Джисон, тщательно продуманно, изучено и взвешенно в его голове, подобно тексту песни. – Ты изо всех сил стараешься слиться с группой, с которой танцуешь, но отвести от тебя взгляд всё равно становится невозможно. Это чувство эйфории, бурлящее в его груди, на вкус как шампанское, которое он пьёт. Минхо ничего не говорит. В этом нет необходимости, потому что глаза Джисона снова сканируют его лицо, и он это видит. – И мне кажется, что тебе это нравится, – добавляет он с улыбкой. – Как всё прошло? – спрашивает Хёнджин, шевеля бровями, когда он заходит в квартиру позже тем вечером. Ёнбок у-укает, а Минхо кажется, что они не смогут понять, какое это имеет значение для него. Он садится. Он знает, что они слышат шуршание конверта в его кармане. – А вам так интересно? – Конечно, – кивает Хёнджин, и Ёнбок разражается тихим хихиканьем, – Он нам больше даже не звонит. Так и знал, что ты позволишь ему делать с собой всё, что вздумается. От этих слов во рту появляется кислое послевкусие. Они пьяны и, возможно, не вспомнят об этом утром, но Минхо не говорит им, что да, позволил бы, если бы он захотел. Не говорит, что для него это значило бы гораздо больше, чем они могут себе представить. Когда Минхо приходит к нему спустя недели, он видит в гостиной ещё одну коробку, побольше. И на этот раз он не задается вопросом, для кого она. Всё продумано. Всё, что делает Джисон, продумано. Минхо – всего лишь подопытная крыса, запертая в клетке, и Джисон записывает каждый его вдох и каждое учащенное сердцебиение, когда он предлагает ему самые маленькие крошки. Минхо не знает, что делать с тем фактом, что ему это нравится. – Я хочу, чтобы ты станцевал. Для меня, – говорит Джисон, вырывая воздух из его легких, – Если ты не против, – добавляет он, но Минхо уже кивает, быстрее, чем осознает это, и ещё раз, потому что это заставляет Джисона улыбнуться. Джисон хватает коробку и протягивает ему, и, конечно. – Я бы хотел, чтобы ты надел это. Ванная комната большая. Всё отделано черным мрамором. Ванная и отдельный душ с стеклянными дверцами. Туалетный столик в углу и круглое зеркало. Минхо ставит на него коробку, чтобы открыть и посмотреть, что внутри, и когда он это делает, мир вокруг замирает. Выдох, который он издаёт, эхом разносится по комнате. Это юбка. Фатин сиреневого цвета. Она длинная и легкая. Почти прозрачная. Минхо облизывает губы, во рту пересыхает. Опускает коробку. Смотрит на юбку, что держит перед собой дрожащими руками. В коробке больше ничего нет. Ему не сказали, что делать, кроме как надеть юбку. Только если тебе будет удобно в этом танцевать, сказал Джисон, но об отсутствии верха в комплекте – ничего. Минхо смотрит на одежду, которая на нём сейчас надета: черная толстовка с капюшоном и спортивные штаны. Он медленно, завороженно снимает с себя одежду, одна за другой, та падает на пол, пока он не остаётся в боксерах. Он снова сглатывает, затем надевает юбку. Несколько секунд спустя он смотрит в зеркало, и от того, что он видит, у него снова перехватывает дыхание. Он видит себя. Кожа, мышцы и кости, не прикрытые ничем, кроме прозрачного сиреневого блеска, и кусок лишней ткани, словно пятно на чистом листе, приводящее в бешенство. В момент просветления или, может, безумия, Минхо вспоминает, что лежит у него в сумке, которую он захватил с собой в ванную, чтобы сложить туда свои вещи. Он достает это и снова смотрит. Ты правда собираешься это сделать, шепчет он себе, потому что его об этом даже не просили – ему просто кажется, что это правильно. Он меняет темно-серые боксеры на свой пояс для танцев телесного цвета, идеально сочетающийся с юбкой, и больше на нём нет ничего. Он изучает себя в зеркале, стоя под теплым светом ламп. В ванной тепло, весь дом отапливается, но Минхо дрожит, когда его обнаженная грудь поднимается и опускается в такт учащенному дыханию. Возможно, Джисон и не ждёт, что он наденет только юбку. Может, он просто хотел придать его танцу больше экспрессии. Но чем больше Минхо смотрит на себя, тем больше он понимает, что других вариантов нет и не было. Именно это должно быть на виду, когда он танцует. Именно это Джисон должен видеть. И от мысли об этом у него уже начинает кружиться голова. Как только он выходит из ванной, взгляд Джисона останавливается на его фигуре, пробегая вверх и вниз по его полуобнаженному телу. Медленно. Медленно. У Минхо перехватывает дыхание, он чувствует себя одновременно самым большим, и самым маленьким существом в мире. Лист тонкой бумаги, способный сгореть под увеличительным стеклом. – Вообще-то я не растягивался, – говорит он, но Джисон не слушает. На его лице улыбка, будто бы он надеялся на то, что Минхо выйдет из ванной именно в таком виде, в его глазах сверкают звезды, словно он загипнотизирован тем, что видит. Его пристальный взгляд прикован к его телу, и от него колени слегка подкашивает. Его ступни прирастают к полу, не позволяя ему сдвинуться с места. Минхо волнуется, что они могут подвести его, пока он будет танцевать под чужим бдительным взглядом. Обнаженная кожа покрывается мурашками, пока он считает свои вдохи и ждёт. Джисон по-прежнему ничего не говорит. В гостиной стало больше места, Джисон передвинул кофейный столик, создав небольшую импровизированную сцену. Он подходит к Минхо и за руку отводит его в центр пространства перед диваном. Прикосновение к собственной коже Минхо ощущает особенно остро. Джисон поворачивает его ладонь вверх, вручая ему пульт, а затем говорит: – Когда будешь готов, нажми. Он отходит, садится, смотрит. Сделав последний успокаивающий вдох, Минхо нажимает на кнопку, и начинается музыка. Он узнаёт её с первой секунды, с первой инверсии аккорда ля мажор, и замирает. Вряд ли Хёнджин рассказывал Джисону об этом, потому что он и сам в полной мере не знает, что эта композиция значит для Минхо. Скорее всего, для них обоих это просто известная балетная пьеса, но Минхо слышит её и чувствует, как она заставляет его сердце гнать по венам знакомое предвкушение. Всё происходит автоматически, он не замечает, как его тело начинает следовать музыке. Это годы практики, запечатленные в его мышечной памяти, дремлют в глубинах его тела, несмотря на то, что его сознание всеми силами пытается их подавить. Это бесчисленные ночи, проведенные в окружении зеркал и станков, рыданий в подушку, впитывающую его слезы. Всё это с легкостью всплывает в памяти, несмотря на годы, потраченные на то, чтобы избежать этого. Минхо исполняет гранд джете в такт нотам, и ему уже кажется, что он парит. Затем следует пируэт на босых ногах, он выходит не идеально, но всё же лучше, чем в носках. Всё это образует единое целое: обнаженная кожа, сиреневая юбка, струящаяся при каждом движении, величественная аура фортепиано, тихие ноты в ушах, шепчущие ему «Добро пожаловать обратно». Минхо понимает, что улыбается. Длинный арабеск до громоподобного аккорда, и Минхо понимает, что его тело движется само по себе. Оно выгибается, и это не та хореография, которой он научился в балетной школе и что практиковал с группой. Это та, что он создал сам, для себя, когда, казалось, ничто другое не было способно помочь ему, кроме танцев: в одиночестве в танцевальном зале для тренировок после того, как все уходили домой, в тишине своей комнаты ночью. Он танцевал её снова и снова, никогда никому её не показывая. До тех пор, пока не стало страшно смотреть на собственное отражение. Пока она не впитала в себя всю его душу, оставляя реальному телу самую мизерную её часть. Пока он не принял решение перестать. На глаза наворачиваются слезы, когда звукоряд в две октавы завершает пьесу огненными быстрыми нисходящими нотами. Он задыхается. Пируэт за пируэтом быстро сменяют друг друга, пока он ничего не видит, и внезапно он переносится назад во времени в свою комнату, кружась до тех пор, пока не перестанет ощущать пустоту в своем сердце, пока не почувствует ничего, кроме одышки на короткие, прекрасные мгновения. На предпоследней ноте Минхо падает на пол. Композиция заканчивается тем, что он лежит на боку, прижимая колени к груди. Когда звук стихает, Минхо понимает, что плачет. Утыкается лицом в колени, и почти не слышит собственных всхлипов. Какая-то часть глубоко внутри него, с которой он давно потерял связь, теперь рвется наружу, даже не удосужившись спросить разрешения. Руки, прикосновение которых он чувствует всем телом, кажутся более чем настоящими, и когда он открывает глаза, встречает самый нежный взгляд, который когда-либо видел. Джисон, о котором он вообще забыл, прижимает его к себе и шепчет ему на ухо: – Ты такой молодец, – его голос тихий. Такой тихий, что Минхо почти решает, что ему померещилось, что это его собственная мысль в его собственном сознании, – Ты был идеален. И Минхо обнимает его в ответ. Минхо возвращается домой в пальто Джисона, надетом поверх юбки, потому что Джэхва приехал, чтобы забрать его, в назначенное время, но он всё ещё плакал, уткнувшись Джисону в плечо. Тот ничего не говорил, только гладил его по спине, снова и снова, пока это не помогло ему успокоиться. Он помог ему надеть пальто, хотя на самом деле было не холодно – они оба знали, что Минхо дрожит совсем не из-за температуры. И когда горло сдавило так, что Минхо не смог произнести ни слова, чтобы пожелать ему спокойной ночи, Джисон наклонился ближе, обхватил его лицо ладонями и погладил большими пальцами по щекам. Улыбнувшись, он сказал: – Спасибо тебе, Минхо. Он приезжает домой и направляется прямиком в свою комнату, боясь в таком состоянии столкнуться со своими соседями. Он запирает дверь, и биение собственного сердца громче, чем раскаты грома. Всё возвращается. Музыка, танец, выражение лица Джисона, юбка. Взглянув в большое зеркало, стоящее в комнате, он приходит в ужас от того, что видит. Покрасневшее опухшее лицо. Черное пальто поверх сиреневой ткани, ничем не прикрытое тело. Он видит, как поднимается и опускается собственная грудь, видит розовые соски и чисто выбритую кожу, видит бедра, голени и покрытые синяками ступни. Он видит всё, что только что видел Джисон. Это ужасно. Это самый пугающий и интимный поступок, который он когда-либо совершал. Сердце все ещё колотится, взгляд прикован к отражению в зеркале, будто он видит себя в первый раз. Будто он никогда раньше не видел этого Минхо. Только сейчас, только после того, как первым его увидел Джисон. Охваченный трепетом и ужасом, Минхо наклоняется, стягивая с себя танцевальный пояс, переступает через него и видит собственную плоть под прозрачной тканью, медленно принимающую форму по мере того, как она твердеет с каждым его вдохом. Он прикасается к ней, чувствительность собственной кожи заставляет его испустить судорожный выдох. И внезапно он больше не может остановиться. Капнув слюной себе на ладонь, Минхо проводит ею вверх и вниз по своему члену перед зеркалом, наблюдая за собственными движениями под прозрачной юбкой. В состоянии бреда его движения почти совпадают с ритмом музыки, под которую он танцевал. Он вдыхает, и воздух в его легких пропитывается ароматом Джисона. Если он закроет глаза, он почти может представить, что это он рядом, шепчет что-то ему на ухо. Ты такой молодец, Минхо, сказал бы он, Ты все делаешь правильно. Он стонет, и движения его ладони похожи на первые ноты кода. Он плюхается на кровать перед зеркалом. Приоткрывает глаза, видит отчаяние на собственном лице, краснеющую горящую кожу, капельки предэякулята, стекающие по кисти. Да, вот так, малыш, слышит он голос Джисона, и стоны становятся громче, резче. Будто бы Джисон там, с ним, наблюдает за тем, как он жалок. И даже это было бы не так лично и унизительно, как то, что он позволил ему увидеть этой ночью. Минхо чувствует на себе тяжесть его взгляда, ожидая, что сломается под ним, и его спина бьется о матрас, когда сил держаться прямо больше не остается. Глаза закрываются, а звуки становятся влажнее, быстрее. Запах Джисона повсюду, воображаемые руки вжимают его в кровать, когда он извивается в их объятиях. – Пожалуйста, – стонет он, но рядом нет никого, кто мог бы его услышать. Ничего, кроме собственного стыда и желания, пылающего под кожей, – Пожалуйста. Пожалуйста, – снова и снова, эхом отдаваясь в пустоте вокруг, как две целые ноты с перерывами на половину, чтобы он смог сделать глубокий вдох. Чувство стыда заставляет его столкнуться с уродливым желанием в самой своей сути. Шопен посвятил эту пьесу некоему барону как самое дорогое для него произведение. И Минхо думает, что он сделал то же самое с Джисоном, подарил ему самое ценное, самую сокровенную часть собственной души, убрал одежду, барьеры и плоть и преподнес ему, прошептав: Пожалуйста, посмотри на меня. Видишь, какой я сломанный? С закрытыми глазами он видит улыбку Джисона, слабую, усталую и понимающую. Он приоткрывает губы, чтобы заговорить, и Минхо прислушивается к собственным жалким звукам. Красивый, шепчет голос Джисона ему на ухо, и у него перехватывает дыхание. Оргазм пронзает тело, как взрывная часть музыкальной композиции, имя застревает на кончике языка. Минхо дышит сквозь дрожь, охватывающую тело волной за волной, по щекам катятся мокрые дорожки. Разум затуманен, он почти чувствует его ладони, чувствует, как большие пальцы вытирают его слезы, как гордая улыбка проскальзывает в голосе. Ты был идеален. – Как прошел твой день? – спрашивает Джисон, когда он приходит к нему на следующих выходных, после того, как открывает дверь и тут же ведет их на балкон, где на диване лежит его черный блокнот. – Всё хорошо, – отвечает Минхо, не проявляя никакого интереса к разговорам об обыденных вещах. Она всё ещё у тебя? – хочет спросить он. Часть моей души, которую я оставил здесь на прошлой неделе. Ты превратил её в стихи и записал в тот блокнот? Но он бессилен что-либо сказать. В любом случае, у него нет на это права. Эта часть, что он оставил, больше ему не принадлежит. Теперь она принадлежит Джисону, и он волен делать с ней всё, что захочет. Джисон не спрашивает его, хочет ли он выпить на этот раз, потому что они оба чувствуют эту необходимость быть абсолютно трезвыми, сталкиваясь с реальностью того, что произошло. Линии его лица теперь мягче, и каким-то образом они начинают казаться Минхо всё более досягаемыми, будто бы всё, что случилось на прошлой неделе, растаяло во что-то жидкое и просочилось Джисону под кожу, став его неотъемлемой частью. Минхо смотрит на него и видит себя, то же отчаянное беспокойство, то же необузданное желание, ту же совершенно обнаженную душу. – Много лет назад, – начинает Джисон, затем замолкает, и Минхо терпеливо ждёт. Ветерок ерошит его волосы, неся его аромат в сторону Минхо – он вдыхает его. Джисон красивый. Минхо не в силах отвести взгляд, будто бы видит его впервые. Он видит годы страха, радости и печали, вырезанные на его коже. Видит проблеск его прошлого, настоящего и будущего в его глазах. Возможно, это и правда первый раз, когда он по-настоящему видит его. Возможно, это первый раз, когда Джисон позволяет ему себя увидеть. – Мой друг сказал мне, что каждая песня, которую я пишу, в итоге оказывалась об одном и том же. Это была не критика, Чан-хён никогда не смог бы сказать ни единого резкого слова, даже если бы это было правдой. Он сказал это, потому что волновался. Обо мне. И, услышав его слова, я разрушил всё, что тщательно строил с абсолютной верой, что никто никогда этого не увидит. Джисон сглатывает. Не смотрит на Минхо, пока говорит. Ночное небо ясное, вдалеке мерцают звезды. Минхо представляет, как Джисон их пересчитывает, пока ждёт. Собственный взгляд не отрывается от блеска его глаз за линзами очков. – Вот почему я начал искать вдохновение в других людях. Я подумал, что если всё, что выходит из меня, – это одно и то же, значит, я должен искать нечто иное в ком-то другом. Джисон на некоторое время замолкает, и ничто, кроме тихого шепота ночи, не смеет заполнить воздух между ними. Он выдыхает тихий смешок, складывая руки на коленях. И Минхо понимает. Он испытывал это каждый раз, когда пытался копировать стили других людей и чувствовал себя чужим в собственном теле. Он понимает. – О чём ты писал? – спрашивает он, и это бессмысленно – он и так знает. Но он должен услышать это. Услышать, как это скажет Джисон. Потому что иначе он сойдет с ума. Они поворачиваются лицом друг к другу. Джисон улыбается, и Минхо видит её. Ту самую часть собственной души, которую он оставил здесь, когда танцевал для него. Он видит её до того, как Джисон открывает рот, и подтверждает его мысли о том, что они оба хранят частичку друг друга в своих душах. – Об одиночестве. Теплым субботним днем Минхо узнает вкус его губ. Они сидят на диване, на заднем плане тихо играет джазовая музыка. Без слов. Джисон спросил, не хочет ли он составить ему компанию, пока он будет писать, и Минхо поприветствовал тишину между ними, как старого друга. Джисон с улыбкой на лице принес ему миску аппетитной красной клубники и взбитых сливок и вернулся к своему блокноту, продолжая писать. За исключением того, что Джисон ничего не пишет. Минхо продолжает поглядывать на него, и всё, что он видит, – это разочарование. И, как и всё в Джисоне, его разочарование такое же тихое; долгие вздохи, глухие звуки царапающего страницу стержня и шорох страниц. Минхо хочет отвлечь его, заверить, что чистая страница намного лучше той, что заполнена в спешке и раздражении. – Эй, – начинает он. Дай себе отдохнуть, хочет продолжить, но не выходит. Слова застревают в горле, когда Джисон отрывается от своего блокнота и смотрит на него вот так, вбирая взглядом каждую черточку его лица, останавливаясь на клубнике в его руке. Он наклоняется и забирает её. Держит за стебелек и, не сводя взгляда с его губ, подносит к его рту. Не отводит глаз, пока Минхо жует и глотает. – Что? – спрашивает Минхо, посмеиваясь и пытаясь отдышаться. Но Джисон не отвечает. Отводит взгляд всего на несколько секунд, которые ему требуются, чтобы обмакнуть ещё одну клубнику в сливки и поднести к его губам. Минхо сгорает под тяжестью его взгляда. Пожалуйста, перестань так на меня смотреть, хочет сказать он, на самом деле мечтая о том, чтобы он продолжал. Он держит рот открытым, не произнося ни единого слова, и когда Джисон поднимает взгляд на его глаза, он чувствует, как клубника попадает в уголок его рта. Джисон глядит на пятно крема. Затем снова в его глаза. Вокруг всё так идеально неподвижно, что Минхо слышит, как собственное дыхание перехватывает где-то у горла. Джисон медленно подается вперед, как бы напоминая, что он может сказать «нет» в любую секунду. Но Минхо молчит и чувствует, как чужие губы оказываются на уголке его рта. Язык одним движением слизывает крем, оставляя дорожку тихих мурашек, бегущих по телу. После Джисон отстраняется. Их лица всего в нескольких сантиметрах друг от друга, взгляды снова встречаются. И Минхо знает, что его глаза кричат: Пожалуйста, пожалуйста, поцелуй меня, но в глазах напротив мелькает что-то за пределами его понимания. Он протягивает ему клубнику, вытирает руки и снова берет блокнот. Пишет и пишет, не поднимая глаз, не останавливаясь, почти не дыша. Минхо слышит, как на заднем плане тихо играет саксофон, заглушаемый громким биением собственного сердца. Он смотрит на Джисона со странным чувством горького разочарования и всепоглощающей гордости. Закончив писать, Джисон снова поворачивается к нему. Теперь в его глазах ясность, будто его тело покинул призрак текстов, которые всё это время жили у него в голове, и теперь он, изложив их на бумаге, стал свободен. – Ты не против встретиться с моими друзьями? Я хочу познакомить тебя с Чанни-хёном и Чанбинни-хёном. – Он теперь присылает тебе подарки? Ударение на «подарках» звучит забавно, будто бы Джэхва, что приезжает с большой коробкой и открыткой, где от руки написано Для Минхо, недостаточно. Без формальностей в подписи. Без намеков на то, что внутри. Без предупреждения о том, что он вообще что-то отправит. Для Минхо. Джисон прислал ему подарок. Какая-то его часть хочет спросить у Ёнбока, получал ли он или Хёнджин когда-нибудь подарки от Джисона, но нет. Он не хочет знать; Джисон ценит свою частную жизнь, и коробка в руках предназначена для него, Минхо, и это всё, что сейчас важно. В своей комнате он садится на пол, скрестив ноги и прислонившись спиной к кровати. Они договорились встретиться сегодня вечером, чтобы поужинать с Чаном. Должна быть причина, по которой Джисон решил отправить ему эту коробку – этот подарок – сейчас. Он убирает крышку и видит две вещи: шерстяной свитер небесно-голубого цвета и ещё одну коробочку поменьше. Свитер мягкий, с круглым вырезом, без принта или рисунка. Он бы и сам купил его, если бы увидел где-то, но ему бы помешал тот факт, что он, скорее всего, стоит целое состояние. В коробочке поменьше – цепочка. Тонкая, серебряная, с двумя переплетенными серебристыми кольцами. Он рассматривает её, и она переливается в его руке. Красиво и просто. Примеряя подарки, Минхо смотрит на себя в зеркало. В третий раз это не менее удивительно – надевать что-то, что подарил ему Джисон, видеть себя в зеркале, смотреть на своё отражение и думать: Всё это принадлежит Джисону. Другая мысль кружит голову ещё сильнее, учащенный пульс быстрее бьется под кожей, а во рту пересыхает. Потому что что, если Джисон дарит ему всё это по той же причине: чтобы смотреть на него и думать, Это всё моё. Что, если ему это доставляет такое же сильное удовольствие, как и Минхо? Минхо это нравится. Ему нравится, признается он себе, когда два кольца мерцают, ложась в ямку между его ключицами. Кто-то одевает его в красивую одежду и украшения. Кто-то смотрит на него и думает о том, что он его. Кто-то вроде Джисона. Минхо чувствует прилив крови по венам. Джисон хочет, чтобы он надел его подарки на встречу с его другом. Для Минхо – было написано на открытке, и Минхо наденет то, что внутри, сядет за стол и будет знать, они оба будут знать это – он его. Садясь в машину несколько часов спустя, Минхо приветствует Джисона, прекрасно понимая, что его взгляд сразу же остановится на его шее. На губах Джисона появляется улыбка, когда он поворачивает голову в его сторону и любуется подарком. Минхо ничего не нужно говорить. Всё написано у него на лице. Связано нитками из этого самого свитера. Я сделал то, что ты хотел. Я надел их. Чан опаздывает. Постоянно извиняется и смешит Джисона своими вежливыми поклонами. И его смех звучит прекрасно, наполняет воздух между ними и отдается эхом в ушах. Это всё равно, что впервые услышать мелодию и знать, что тебе захочется слушать её снова и снова. Он надеется, что однажды тоже сможет стать его причиной. – Значит, ты танцор? – спрашивает Чан после того, как официант уходит с их заказами. Они видятся уже почти два месяца. Джисон узнал самые глубокие, самые темные его стороны. А Минхо – Минхо не уверен, что сможет отделить то, что знает о Джисоне, от того, что можно назвать лишь принятием желаемого за действительное. На лице Джисона улыбка. Та, что, кажется, говорит: Да, это всё, что я рассказал ему о тебе, потому что всё остальное должен знать только я. – Ну, видимо, да, – наконец говорит он со смешком. Чан много говорит. Минхо замечает, насколько комфортно Джисону позволять ему вести беседу. Замечает, как он медленно раскрывается, в чем ему помогают алкоголь и энтузиазм друга, снова смеется, когда Чан напоминает ему что-то об ужасном музыкальном лагере, в который они когда-то ездили. Минхо смотрит так, словно находится под гипнозом, и Джисон ловит его взгляд, рассматривая его лицо, как он обычно это делает, миллиметр за миллиметром, медленно, вымученно, голодно, останавливаясь на цепочке, свисающей с его шеи. Следующий вздох дается тяжелее. Минхо отводит глаза. Поворачивается к Чану. – Ты тоже автор песен? Чан смотрит на Джисона широко раскрытыми от шока глазами. – Ты ему не сказал? – спрашивает он, и Джисон хихикает себе в кулак. – Я вижу, как Джисон пытается сохранить перед тобой свой загадочный холодный образ, так что позволь мне помешать ему. Взгляд Минхо мечется между ними. На лице Джисона веселая покорность, на губах Чана – нежная улыбка. – Раньше мы были в одной рэп-группе. 3Racha. С Чанбинни, – он смеётся, и Минхо чувствует, что улыбается вместе с ним, – Жаль, что он не смог прийти сегодня, ты бы ему понравился. Это мило. Алкоголь заставляет Минхо чувствовать себя так, будто он парит в теплом облаке. Джисон улыбается, и насытиться этим невозможно. Минхо кладет голову на ладонь, локоть на стол. Улыбается Чану. – Каким бы я стал везунчиком, полюби меня все участники такой группы. Чан разражается громким смехом. Снова поворачивается к Джисону и говорит: – Посмотри на него, собирает нас, как покемонов, – он хихикает, произнося эти слова, а Джисон улыбается, и от этого по телу разливается еще больше тепла. – Ты был бы драконитом, потому что ты слишком добрый, – говорит Минхо Чану, развеселить которого оказалось легче, чем кого-либо из всех, кого он встречал. Тот снова смеется, хлопая в ладоши, а затем указывает на Джисона. – А он кем? Минхо вглядывается в него. Его прекрасные глаза, что смотрят на него сквозь линзы очков, больше не скрывают свою остроту и мягкость. Его чистая медовая кожа. Нежные пальцы, прикрывающие губы. Те же губы, что касались его кожи, те же пальцы, что писали бесконечные стихи и песни, некоторые из которых, возможно, о Минхо, возможно, написанные, пока он сидел рядом. Разве он может сложить всё это с биением своего сердца и ощущаемым кожей покалыванием в одной бессмысленной шутке? Напряжение, которое он чувствует, нарастает в груди, вся комната исчезает, потому что он видит только Джисона. Он вздрагивает, когда Чан смеется, переводя взгляд с одного на другого. В его голосе в равной степени звучат удивление и раздражение. – Боже, забудь, что я вообще спросил. Чан возвращается домой на такси, а Минхо тихо садится в машину следом за Джисоном, когда за ними приезжает Джэхва. Алкоголь всё ещё бурлит в венах. Гул машины и далекие песни по радио не отвлекают его от мыслей. Они все твердят ему о том, как было бы приятно положить голову Джисону на плечо, и Минхо поворачивается к нему лицом. – Мы поедем ко мне, – говорит Джисон водителю, когда его взгляд встречается с взглядом Минхо. И он ничего не может сделать, кроме как просто смотреть в ответ. Когда дверь в квартиру закрывается за ними, Минхо наблюдает за тем, как тот молча ступает внутрь и садится на диван, глядя на него из-под очков, низко сползающих на нос, и решает сесть рядом, не говоря ни слова. В ушах раздается шум, когда Джисон поворачивается к нему. Его голос низкий, скрипучий. – Ты пьян? Минхо смущенно хихикает, когда их глаза встречаются; он видит вспышку чего-то, от чего у него каждый раз перехватывает дыхание. Он качает головой, затем отвечает: – Совсем немного. Джисон меняет позу, чтобы оказаться к нему лицом. Протягивает руку к его лицу, проводит пальцами по щеке, ушам. Минхо приходится сделать глубокий вдох, чтобы заставить собственный расфокусированный взгляд охватить картину перед ним. – М-м, я вижу, – его пальцы не отрываются от его кожи, и от этих прикосновений мурашки бегут. Всё тело под электричеством. Его глаза следят за движением собственных пальцев, останавливаясь на пылающих ушах. Когда их взгляды снова встречаются, у Минхо прерывается дыхание. Вздох вырывается слишком быстро, будто легкие были совсем не в силах удержать его. – Поверить не могу в то, какой ты красивый. Алкоголь в организме заменяется чем-то более сладким и опьяняющим. Чем-то потяжелее, и Минхо сглатывает, когда видит это в лице Джисона, в медовом оттенке его кожи – он становится зависим. – Ты… думаешь, я красивый? Джисон улыбается, и Минхо переполняет потребность узнать обо всех моментах его жизни, когда он улыбался вот так, о каждом мгновении его прошлого, что делало его таким счастливым. Потребность стать одним из них, быть причиной этой прекрасной улыбки в форме сердца. – Красивый, – шепот его голоса завораживает, заставляя пульс участиться. Минхо пытается выпалить что-то, но не может, не выходит, – И я думаю, ты это знаешь. Как сказать ему? Как сказать, что он слышал эти слова от бесчисленного множества других людей, но они никогда не заставляли его задыхаться, чувствовать слабость в коленях и отчаянно желать услышать больше? Как сказать, что каждая мелочь, которую он с ним делает, заставляет его чувствовать себя кубиком льда, тающим под теплым солнцем? Минхо не находит слов, потому что эта роль принадлежит Джисону, это его воздействие на Минхо находится вне его контроля. Минхо подставляется под прикосновения, и замечает что-то в его глазах. Нечто, похожее на неприкрытый голод и желание. Его пальцы перемещаются к шее, обводя цепочку. От этого хочется закрыть глаза, чтобы все чувства сосредоточились только на этом прикосновении, что воспламеняет кожу. Но он не хочет переставать смотреть. Не в тот момент, когда глаза напротив пожирают каждое малейшее изменение в выражении его лица. Когда они прижимают его к стене, Минхо знает, чего Джисон хочет, и он беспомощен. – Интересно, твоя кожа так же чувствительна к прикосновениям, как и к словам? – шепчет Джисон. Его ладонь движется ниже, проскальзывая под свитер. Она находит его обнаженную кожу, прослеживает линию до соска, и Минхо чувствует, как дрожит. – Да? – спрашивает Джисон. Его улыбка превращается во что-то хищное, и Минхо чувствует себя добычей, которую опытные пальцы разбирают на части. Он кивает, едва заметно. Да, да, всё, что угодно – да. Другая ладонь скользит вниз по его телу, и его грудь вздымается, когда она доходит того места, где напрягается его член в штанах. Прикосновения легкие, как облако, но их достаточно, чтобы заставить его дернуться. Он всхлипывает и, смутившись, закрывает глаза. – Ты ведь знаешь, ты можешь остановить меня в любую секунду. С губ срывается стон, когда его пальцы обводят контуры его тела через слои ткани и одновременно теребят сосок. Слишком много и слишком мало. – Но ты не хочешь, чтобы я останавливался, я прав? Резкий вдох, густой и горячий, голова откидывается назад. Джисон усиливает давление в своих прикосновениях, и Минхо снова стонет, до ушей доносятся жалкие звуки, срывающиеся с собственных губ. – Боже, ты прекрасен. Хнычешь и стонешь, весь покраснел, вот бы Чан тебя сейчас видел. Рот приоткрывается, и из него не выходит ничего, кроме дрожащего выдоха. Минхо дергает бедрами, и он чувствует себя так отчаянно, так беспомощно, так хорошо. – Тебе бы понравилось, да? – продолжает Джисон, будто бы знает, что Минхо никогда не сможет насытиться его голосом, – Ты видел, как он смотрел на тебя, и тебе это нравилось. Начал флиртовать с ним, чтобы он захотел тебя ещё сильнее. Прикосновения на секунду оставляют его кожу, и Минхо скулит, пока его ладонь не оказывается под резинкой его нижнего белья, освобождая длину. Джисон издает смешок, когда Минхо снова стонет, и он так больше не может. Он зависим от его сладкого смеха. Его пальцы легко скользят по длине, с головки стекают капли предэякулята. Настолько приятно, что обжигает; Минхо теряет контроль над собой, постанывая от каждого едва ли ощутимого прикосновения. – Клянусь, Чан ворочается в постели и не может уснуть, зная, что ты сейчас со мной. Джисон произносит слова медленно, низко, в дюйме от его лица. И этого достаточно. Минхо давится воздухом, дрожит в его объятиях и кончает ему в руку, после постепенно переводя дыхание. Снова открыв глаза, он понимает, что взгляд Джисона ни на секунду не отрывался от его лица. Он подносит ладонь к губам и слизывает его сперму со своих пальцев. Будто ему нужно всё, будто он хочет обладать каждой его частичкой. Хочет узнать его вкус и написать об этом бесчисленное количество стихов. И Минхо чувствует, как сдаётся ему, и это чувство ползёт по коже леденящим холодом. Он этого хочет больше всего на свете. Хочет, чтобы Джисон овладел им, поглотил его, пока от него не останется ни капли. Хочет, чтобы Джисон сломал его и сделал заново, повсюду оставив отпечатки своих пальцев. Джисон продолжает смотреть на него, пока не подается вперед и накрывает губами его губы. Его язык влажный от спермы, и у Минхо кружится голова, когда он толкается им ему в рот с жадностью изголодавшегося человека. Он чувствует себя у него на губах и ощущает, как бешено заходится собственный пульс. Мокрой ладонью Джисон поглаживает его щеку и продолжает, даже когда прерывает поцелуй. Минхо начинает дышать, только когда они отрываются друг от друга. Их взгляды встречаются, и глаза Джисона – самое красивое, что он только видел. Джисон смотрит из-под ресниц и словно допивает его последние дрожащие, пьянящие медом вдохи. Они ничего не говорят. Им это и не нужно. Минхо думает, что Джисон уже знает всё, что он хотел бы ему сказать. По крайней мере, он на это надеется. – Хён, ты всё ещё здесь? Минхо переводит дыхание, в голове звучит воображаемая музыка. Ещё не слишком поздно, если честно, но он здесь с раннего утра. Тело начинает кричать ему о глупости его поступков, но оно всё равно успокаивается и прислушивается к воле его разума. – Хёнджин-а. Я думал, ты уже дома. Хёнджин подходит ближе, он только принял душ, переоделся в свою одежду. Есть абсолютное сходство в том, как они оба выглядят в высоком зеркале, когда он встаёт рядом с ним. Минхо в тренировочном костюме, что обтягивает тело и впитывает его пот. Хёнджин молча садится, Минхо делает то же самое и впервые за долгое время выдыхает. Они оба понимают, что что-то вот-вот должно произойти. Что-то слишком долго оставалось невысказанным. И это ощущалось в том, как они смотрели друг на друга в последнее время, в молчании за их торопливыми завтраками и утренними делами. Хёнджин кладет голову ему на колени, отвернув от него лицо. Минхо протягивает руку к его волосам, успокаивающе играя с прядями. Он знает, как Хёнджину иногда этого не хватает. Хёнджин теребит ткань его гетр, проходит некоторое время, и он, наконец, подает голос. Минхо терпеливо ждёт, продолжая гладить его по волосам. – Мне не стоило знакомить тебя с ним? Слышать эти слова больно. Но Минхо ожидал этого. Его ладонь замирает, ладонь Хёнджина – тоже, буквально через секунду после. – Ты жалеешь об этом? Может, это и хорошо, что они не смотрят друг на друга. Глаза Хёнджина всегда выдают всё, что он чувствует. Как и глаза Минхо. – Ты изменился. – М-м, – приглушенные слова звучат слишком громко в окружающем их пустом пространстве, эхом отражаясь от зеркала и деревянных полов, когда Минхо продолжает, – Перемены – это не всегда плохо. Хёнджин делает глубокий вдох, его грудь медленно поднимается и так же медленно опускается. Затем он поворачивается к нему, всё ещё лежа у него на коленях. Свернувшись калачиком и прижимаясь коленями к его боку, он выглядит совсем маленьким. – Ты уже закончил с тренировкой? На следующей неделе состоится оценивание, по результатам которого будет определено, кому достанутся сольные выступления во время их следующего концерта. Все готовятся к нему, все устали. Все с опаской наблюдают друг за другом, ожидая, что кто-то вот-вот допустит ошибку – некоторые в этом более очевидны, чем другие. – Наверное, да. Хёнджин ненадолго замолкает. Встречается с ним взглядом. – Не притворяйся, что ты не хочешь получить соло, как и все остальные. В какой-то момент его жизни решение не показывать глубину своих желаний превратилось в то, что он вообще запретил себе чего-то хотеть. Может быть, это и есть одна из вещей, которые изменились с момента их знакомства с Джисоном, или может быть, сейчас он хочет так много всего, что просто больше не может сдерживаться. Он улыбается Хёнджину и помогает ему встать. В этот момент Ёнбок, закончив принимать душ, заглядывает в зал. Вокруг не так много людей. В другой вечер Минхо, возможно, захотел бы продолжить тренироваться, пока он не останется один во всём здании, но сегодня ему хочется поужинать со своими друзьями. Они идут по залу, слыша, как под их шагами скрипят деревянные половицы. Хёнджин снова смотрит на него, и теперь в его глазах больше жизни. – Посмотришь завтра мою сольную хореографию? Мне нужен твой совет. Несмотря ни на что, Минхо никогда не сомневался, что доверие, которое они испытывали друг к другу, однажды разрушится. Возможно, именно поэтому он согласился на его предложение встретиться с Джисоном. – Да, – отвечает он. Когда они выходят из зала, Ёнбок обнимает их обоих. Он уверен, что Джэхва наблюдает за ним через зеркало заднего вида на протяжении всей сорокаминутной поездки к загородному дому Джисона. Он устроил вечеринку, на которой собрались его друзья и важные лица индустрии. И пригласил его. Прошло больше недели с тех пор, как они виделись в последний раз. Больше недели с их ужина с Чаном. С того вечера, когда Джисон… С того вечера, когда Джисон прикоснулся к нему. С того дня что-то в Минхо изменилось. Он всю неделю прокручивал в голове этот момент. Ощущения на коже и вкус во рту остались с ним надолго. Джисон прикоснулся к нему. Сказал ему, что он красивый, поцеловал его. Затем пригласил его на эту вечеринку. Так что да, он немного нервничает. И да, он потратил несколько часов на сборы. Но он продолжает чувствовать себя так, будто он одет как-то неправильно или вообще не готов к такому мероприятию, когда заходит внутрь и видит толпу людей, купающихся в гламуре. Некоторые лица он уже знает. Одного конкретного, что он ищет в море тел, огней и музыки, нигде нет, и Минхо чувствует, как тонет. Он видит его в углу, за разговором с двумя какими-то мужчинами. Минхо останавливается, чтобы посмотреть издалека, но Джисон сразу замечает его. Извиняется перед своей компанией и направляется к нему, пока Минхо, застыв, стоит в центре комнаты. Он чувствует запах его парфюма быстрее, чем Джисон делает последний шаг и встает напротив него. Он глубоко вдыхает. На его губах милая улыбка. Минхо не может пошевелиться, когда Джисон берет его за руку и подносит к губам, целуя тыльную сторону. И внезапно весь шум вокруг затихает, все тела, огни и музыка исчезают. Остаются только две вещи: улыбка Джисона и собственное сердцебиение. – Ты пришёл. Минхо внезапно хочется плакать, хочется прижаться к его груди и остаться там навсегда, жить в его запахе, таять под пламенем его взгляда. Хочет посмотреть на их ладони, опущенные вниз. Хочет увидеть его пальцы, украшенные красивыми кольцами, увидеть, как они переплетаются с собственными пальцами. Он чувствует всё это. Чувствует всем своим существом. Но он не может отвести взгляд от его глаз, он в ловушке их бесконечности, сверкающей за линзами его очков. Минхо не может, не хочет вырываться из этой хватки. – Конечно, я пришёл. Джисон знакомит его с некоторыми гостями. Наконец, представляет ему Чанбина, что сидит рядом с Чаном, пока звуки их жаркой дискуссии о музыке разносятся по комнате. Чанбин милый. Он громко разговаривает и громко смеётся, ещё хвалит ту самую цепочку, которую ему подарил Джисон. В какой-то момент Джисон исчезает, пожилая дама поздравляет его и отводит в сторону. В другой Минхо понимает, что плывет сквозь толпу людей, сквозь огни, смех и официантов, разносящих еду по залу. Он пьет всё больше и больше, пытаясь утолить жажду, разъедающую его изнутри. Не помогает, звуки и очертания окружения начинают расплываться в тумане, и он выходит на терассу. Его встречают теплый ночной ветерок и тишина, он вдыхает прохладный воздух. Здесь красиво, кругом зелень и цветы. Он идёт вглубь сада, музыка становится все более и более отдаленной, и в одну секунду он не слышит ничего, кроме тихого гула. Недалеко от бассейна, освещенного танцующими огнями, отражающимися от поверхности воды, он находит Джисона. – Слишком много людей, – говорит он, когда Минхо подходит ближе. И он понимает. Какое-то время они стоят молча. Минхо задается вопросом, стоит ли ему дать Джисону побыть одному, ведь он пришел сюда именно за этим, но вдруг понимает, что его взгляд прикован к нему, Джисон смотрит, не отрываясь. Два неторопливых шага, он подходит ближе и тянется к нему. – Я рад, что ты решил не надевать серьги, – говорит он, обводя пальцами мочки его ушей. Минхо сглатывает, наблюдая за тем, как его взгляд скользит по собственному лицу, медленно и обдуманно, – Они привлекают слишком много внимания, плюс, когда ты пьешь, у тебя краснеют уши. Минхо выдыхает, долго и ровно, через нос. Алкоголь замедляет момент. Джисон мажет взглядом по его телу, так тяжело, что у Минхо, кажется, подкашиваются колени. – Ты красиво оделся. Накрасился… – его ладони, а затем глаза возвращаются к его лицу. С улыбкой на губах он приближается, – Для меня. В его глазах блеск, какого Минхо, кажется, никогда раньше не видел. Он рвано дышит, сердце колотится, и он закрывает глаза. Чувствует прикосновение кончиков пальцев к своим векам и тихий голос, ласкающий слух. – Этим вечером я хотел увидеть только тебя, – затем следует пауза. Её недостаточно для того, чтобы Минхо успел сделать ещё один вдох, не осмеливаясь открыть глаза, – Но если бы я знал, что ты появишься в таком виде, я бы не приглашал всех этих людей. Как бы я ни хотел, чтобы все они увидели, как ты прекрасен, ещё больше я хочу, чтобы ты оставался только моим. Минхо интересно, понимает ли Джисон, что с ним делает каждое его слово, каждое прикосновение. Он смотрит на него, едва ли дыша, и чувствует, как он вдруг тянет его за запястье, заставляя сдвинуться с места. – Хочешь залезть в бассейн? В красивых глазах напротив вспыхивает огонек. Минхо не в силах отказаться, когда заходит речь о чем-то, касающемся Джисона. Он кивает, а потом вспоминает. – Но я не умею плавать. Джисон улыбается, и он теряется. На самом деле он давно потерялся. Может, даже с самого первого дня, с самой первой улыбки. – Нам не обязательно плавать. Раздеваться перед Джисоном не должно быть так приятно. Он уже видел его тело. Он уже прикасался к нему. И всё же сердце колотится с бешеной скоростью, когда Джисон наблюдает за тем, как он сбрасывает с себя всю одежду, оставаясь в одних боксерах и той самой цепочке. Изо всех сил стараясь выровнять дыхание, Минхо опускает ногу в воду, а затем погружается полностью. Вода холодит кожу. Мурашки пробегают по спине, когда его глаза снова находят Джисона, что расстегивает и снимает рубашку. Расстегивает молнию на брюках, откладывает одежду в сторону. Минхо скрещивает руки на краю бассейна и смотрит, у него кружится голова и перехватывает воздух в легких. Плавные изгибы и напряженные мышцы, красивая медовая кожа. Он забывает, как дышать. Он провожает Джисона взглядом, когда тот, наконец, снимает очки и оказывается в воде. Зачесывает мокрые волосы пальцами назад. Кольца он тоже оставил у бассейна. Подойдя поближе, Минхо видит его лицо в лунном свете. Карие глаза, большие и красивые, без скрывающих их линз. Молчаливая улыбка на его губах. Он отпускает край, чтобы повернуться к нему лицом. Дрожь пробегает по телу, когда их кожа соприкасается под водой. Ладонь Джисона скользит вверх по его руке. Тяжелое давление воды на грудь поднимается и опускается, напряженно и медленно. Ему хочется закрыть глаза и опуститься на дно, но вместо этого он утыкается лбом Джисону в плечо, пока тот свободной рукой притягивает его к себе. Они слишком близко, его запах застревает в легких, вода ласкает теплую кожу. Не переходит ли он черту, когда говорит это? Возможно, он должен принимать всё, что ему даёт Джисон, не требуя большего, но он сходит с ума. Голову кружит от желания, и собственный шепот больше похож на вздох, чем на голос. – Прикоснись ко мне. Пожалуйста. Тяжесть его ладоней на своём теле уже знакома, но его прикосновения всё равно отправляют разряд тока по венам. Джисон держит его голову у себя на плече, ныряя рукой ниже, легко, точно зная, куда он движется в своих медленных движениях. Он обхватывает его член поверх боксеров, и Минхо вздрагивает. Обнимает Джисона за талию, чтобы не упасть – тот продолжает ласкать плоть, пока она полностью не твердеет. Больно и жжется, и он знает, что Джисон слышит – хочет слышать каждый приглушенный стон и каждый дрожащий вздох. Минхо не в силах замолчать, даже если попытается. – Тебе всё равно, что тебя могут увидеть? Или ты просто хочешь, чтобы тебя увидели? Может быть, Минхо и правда хочет этого. Чтобы они видели, как он жалко хнычет и разрывается на части от его прикосновений. Потому что никто во всём доме, во всём мире никогда не чувствовал то, что чувствует он, никого и никогда не заставляли этого почувствовать. Внутри разливается тепло, кожа горит от ощущений. Вода заставляет терять равновесие, прерывистый вдох срывается с губ, когда он открывает глаза и смотрит вниз. Пальцы Джисона обхватывают его длину, поверхность воды танцует от каждого движения его руки. Легкий поцелуй в шею. Джисон шепотом опаляет ухо, и сердце снова выпрыгивает из груди, когда он слышит: – Ты тоже можешь прикоснуться ко мне. Желание покалывает кончики пальцев, когда они находят его плечи и золотую, шелковистую и мягкую на ощупь кожу, которая долгое время жила в его мечтах. Его пальцы скользят по его животу, прослеживая дорожку волос от пупка, затем вверх, к груди, касаясь сосков. Он чувствует дыхание на своем теле и отстраняется, чтобы посмотреть. – Ты такой красивый, что я забываю, как дышать. Ладонь Джисона замирает, но Минхо всхлипывает не от этого – от его взгляда, который обладает силой, способной вырвать воздух из его легких и воспламенить его тело. Минхо опускает руки к его талии, большими пальцами лаская кожу. – Хочу сделать тебе приятно, – говорит он, потому что правда хочет, – Если ты мне это позволишь. Джисон улыбается и направляет их к бортику. Он садится на край, пока Минхо устраивается у него между ног. Медленно он поднимает руки к поясу его мокрых от воды боксеров, едва ли касаясь кожи. – Можно? Джисон нежно поглаживает его по щеке. – Да, малыш. Нежное прозвище эхом отдается в ушах, Минхо очарован близостью к теплу его тела. Он никогда раньше не чувствовал его так близко. Высвободив его член, он выдыхает, медленно и протяжно. Минхо с трудом верит в то, что это возможно – каждая его частичка прекрасна. Он смотрит на изгиб его плоти в руке, твердеющей от прикосновений. Он не знает, смотрит ли Джисон сейчас на него, но, кажется, так и есть, потому что такое чувство, будто весь мир вокруг замирает. Ничто другое больше не имеет значения. Желание берет верх. Он наклоняется, закрывая глаза, языком медленно проводя по длине, пробуя на вкус хлорную воду и Джисона. Он выдыхает и вбирает его в рот, чувствуя, как собственный член дергается каждый раз, когда он оказывается внутри полностью. Джисон запускает пальцы ему в волосы и тянет, совсем легонько. Минхо стонет. И он тянет сильнее. Минхо загипнотизирован, голову кружит от низких стонов, которые срываются с его губ. Так похоже на него. На Джисона. Тихие выдохи, тихие комплименты, которые едва ли слышно. – Молодец, всё правильно, – говорит он, – Ты такой красивый, – и всё вокруг кружится. Минхо поглаживает собственный член, двигая головой. Вкус опьяняет, Джисон опускает его голову ещё ниже, удерживая на месте. Минхо утыкается носом ему в пах и чувствует, как по щекам текут слезы, когда он кончает. Низкий стон срывается с его губ, и Минхо ощущает тяжелое облако удовольствия и гордости. Он кончает, продолжая посасывать головку, глотая и не отпуская его члена, пока Джисон не отнимает руку. Поглаживая его скулы, Джисон улыбается ему сверху вниз. Капельки воды заставляют его кожу красиво мерцать на свету. – Это было прекрасно, – говорит он таким нежным голосом, что Минхо тает, – Ты такой милый. Уложив голову ему на бедро, Минхо прикрывает глаза. Двумя руками он хватается за край бассейна, чтобы удержаться, – боится, что иначе уплывет, настолько легко он себя сейчас чувствует. – Полежим здесь, пока не обсохнем? Минхо кивает. Свет проникает в комнату и дразнит, заставляя открыть глаза. Вытянув руки, Минхо понимает, что он в кровати, одетый в пижаму, от которой пахнет Джисоном, без понятия о том, как он здесь оказался. Он идёт в ванную и умывается. Он спускается вниз, в доме пусто, тихо и чисто. Джисон, сгорбившись, сидит за столом в углу, на нём всё та же рубашка с закатанными рукавами. – Джэхва заедет за тобой, когда ты будешь готов, – говорит он, увидев его. Минхо замечает тени, залегшие под его глазами. Конечно, он не спал. Его пальцы, держащие ручку, слегка дрожат, на столе – три пустые чашки из-под кофе, ещё одна, наполовину полная, стоит рядом с его рукой. – А ты? Ты остаёшься? Джисон хмыкает. – Наверное, я все-таки останусь поработать. Минхо не знает, почему, но чувствует, как сердце сжимает паника. Кажется, если он уйдет сейчас, то это будет их последняя встреча. Может, дело в том, как он говорит, в тишине его голоса. Будто вся энергия, которую он вкладывает на то, чтобы говорить громче, тратится впустую. Будто если бы у него был выбор, он бы предпочел вообще не разговаривать. Это очень напоминает их первую встречу, его усталые глаза и усталую улыбку. Он ничего не хочет так же сильно, как обнять его и вернуться наверх, лечь в его постель, только теперь вместе с ним. Может, он снова посмотрит ему в глаза и, наконец, скажет, что он на самом деле чувствует. Джисон усмехается в тишине, повисшей между ними. – В последнее время у меня не было такой возможности. Ты меня немного… отвлекаешь. Слова проникают в вены, заставляя пульс участиться. Он в равной степени чувствует стыд, что он не может сделать то, ради чего они вообще начали всё это, и восторг от осознания, что он… отвлекает его, заставляет его думать совсем не о музыке. Есть ли в мире комплимент, способный сравниться с этим? Подходя ближе, Минхо игнорирует биение своего сердца. Или, возможно, не игнорирует. Возможно, черпает из него силу. – Что мне нужно сделать, чтобы это исправить? – его голос не громче, чем у Джисона. Он замирает на месте под чужим пристальным взглядом, его глаза читают его и, несомненно, знают. Конечно. – А на что ты готов? В вопросе изменено одно слово. Но ответ… ответ медленно подкатывал к горлу вот уже несколько месяцев, умоляя высказаться. Сказать, прокричать, прошептать. Умоляя признать его. Минхо опускается вниз. Медленно, очень медленно, он приближается к его лицу, задерживает дыхание и подается вперед, целуя его. Легко. Губами лишь касаясь его губ. Не дольше, чем на пару мгновений. Отстраняясь, он ещё несколько секунд держит колени в согнутом положении, закрыв глаза и наслаждаясь тишиной и безмятежностью. Затем он выдыхает. – На всё что угодно. Джисон смотрит, долго. Минхо едва ли дышит. Так происходит каждый раз; он каждый раз попадает в ловушку под тяжестью его взгляда. Джисон встает и берет его за руку. Его кожа теплая, его пальцы идеально переплетаются с пальцами Минхо. Он ведет их наверх, обратно в свою спальню. Отпускает его руку, когда идёт к шкафу за какой-то коробкой. – Я хотел бы увидеть тебя в этом. Интересно, знал ли это Джисон ещё тогда, в их первую встречу, что Минхо никогда не сможет сказать ему «нет»? Всегда будет хотеть дать ему то, что он просит. Джисон купил ему ещё что-то, захотел увидеть его в этом. Сердце бьется где-то у горла. Минхо уходит в ванную. Возможно, ему стоило предвидеть это. Возможно, в глубине души он знал. Но пульс все равно замирает, а затем заходится с удвоенной силой, когда он открывает коробку. Внутри комплект нижнего белья из черного нежного кружева. Он берет его в руки, разглядывая в теплом свете комнаты каждую его деталь. И, словно под гипнозом, он продолжает рассматривать комплект, когда надевает его на себя. Стринги с красивым бантом, спереди едва ли прикрывающие его член, кружевной бра, немного мешковатый на плоской груди, пара чулок до бедер с подвязками. Дыхание прерывается, когда он видит своё отражение. На нём та цепочка, его подарок, и белье, в котором он захотел его увидеть. Он выглядит… Он выглядит хорошо. Он чувствует, как тепло покрывает кожу с головы до ног. Смущение, что он испытывает, подавляется чем-то гораздо сильнее, чем-то, что наполняет легкие и заставляет хватать ртом воздух: желанием снова увидеть его взгляд, когда он предстанет перед ним в таком виде. Он выходит из ванной, затаив дыхание. Стук сердца громко отдается в ушах. Джисон сидит на краю кровати и ждёт. Поворачивается к нему и заставляет само время остановиться, когда смотрит на него несколько долгих секунд. Его губы приоткрыты, но с них не слетает ни слова. Минхо уже чувствует, что парит в воздухе, вспоминает всю свою жизнь и находит лишь несколько моментов, когда он чувствовал что-то настолько же сильное. Возможно, что-то подобное он ощущал после хороших выступлений, когда его оглушали аплодисменты. Взгляд Джисона задерживается, как и всегда, медленно скользя по его телу, вниз к ногам и снова вверх к глазам. В нём плещется нечто, чему Минхо не в силах дать название, чего он никогда ни в ком другом не видел, что замораживает его на месте. Он не может сделать ни шага. Джисон вытягивает руку ладонью вверх и спокойно говорит: – Идём. Идём сюда. Минхо идёт к нему, будто сила притяжения притягивает вес его тела к ядру земли, к центру его мира, оси, вокруг которой он вращается. Их ладони соприкасаются, и Минхо сразу же чувствует, как по телу пробегает ток, заставляя его дрожать. Теперь он так близко, что ощущает, как взгляд Джисона обращает внимание на каждую деталь его тела и едва прикрывающего его черного кружева. Он останавливается, и Джисон, взяв его за руку, усаживает к себе на колени. Минхо податливо расставляет ноги по обе стороны от его колен. И замирает. Внезапно всё кажется… слишком: глубокое, ровное дыхание Джисона, его руки, парящие рядом, пока не прикасающиеся к его телу, кружева, впивающиеся в кожу. Его глаза. Всегда его глаза. – Знаешь, почему я попросил тебя надеть это? Почему я попросил тебя станцевать для меня? В его голосе скользит нотка, которой он никогда не слышал. Минхо провел всю свою жизнь в окружении музыки. Его тело реагирует на его голос, словно хореография, отточенная за долгие часы практики. Музыка оживает, освобождает и охватывает всё его существо. – Почему? – шепчет он, прекрасно понимая, что как только он услышит ответ, ничего уже не будет так, как прежде. Что-то в этом моменте ощущается иначе. Они на пороге нового рассвета, они приближались к нему с самого первого дня. Если первый поклон, который Минхо отвесил, когда появился на пороге его квартиры, был первой нотой их песни, то то, что происходит сейчас, их крещендо – та часть, где у Минхо перехватывает дыхание и он чувствует что-то в груди. Вспыхивающий свет, согревающий тело. Всё начинается с мимолетной улыбки, которая переполняет его, полностью его поглощая. – Потому что ты – всё самое прекрасное, что я когда-либо видел, – отвечает Джисон, – Потому что ты заставляешь меня хотеть писать о красоте, совершенстве, о том, что значит больше, чем сама жизнь. Минхо прикрывает глаза, дыхание задерживается глубоко в груди и забывается. Он тонет в свете и дрожит, обхватывая его шею руками и наклоняет его голову к себе, пока руки Джисона медленно гладят его обнаженный живот. – Хён, – выдыхает он, – Поцелуй меня. И Джисон делает, что он просит. Его губы мягкие, на языке привкус кофе, бессонницы и бесконечного голода. Он притягивает его ближе, пока между ними почти не остается пространства, скользит ладонями по спине, и по коже пробегают мурашки. Он мычит в поцелуй и углубляет его. Минхо готов разорвать себя на части и предложить ему всё, что есть у него внутри. Джисон встает, поддерживая его рукой и заставляя его обхватить себя ногами. Переносит их на кровать, подползая к центру и категорически отказываясь прерывать поцелуй. Он укладывает Минхо на спину и нависает сверху. Опускается ниже, пока запах его волос не наполняет легкие, и мажет губами по шее. Минхо издает первый стон, когда он посасывает и после облизывает кожу. Минхо полностью в его власти. Его руки отчаянно ищут опору, хватаются за всё, до чего могут дотянуться. Джисон останавливается, дыханием щекочет влажное от слюны место. – Ты позволишь мне прикоснуться к тебе? Сделать, что я захочу? Минхо выдыхает. Он никогда и ничего не хотел так сильно, как этого. – Пожалуйста, – шепчет он, и его голос дрожит, поэтому он повторяет, – Пожалуйста, хён. Первое прикосновение – к его бедру, вдоль линии, где заканчивается чулок. Джисон не отрывается от его шеи. Даже не целует. Только глубоко вдыхает, а затем выдыхает, пока его руки блуждают по его телу. Он словно пытается составить карту, запомнить, как его кожа ощущается под кончиками его пальцев, пока Минхо лежит неподвижно, удерживая в памяти каждое прикосновение. Джисон опускает ладонь к его животу, следуя за поясом с подвязками, затем ещё ниже, к передней части белья, нежно проводя пальцами по кружеву, впивающемуся в кожу. Член подергивается. Минхо томно выдыхает, и этот звук словно кричит о том, как он хочет больше. Как ему нужно больше. Джисон отстраняется. Снова изучает его и целует в губы, продолжая ладонями блуждать по его телу. – Ты такой красивый, я поверить не могу, что ты настоящий. Он не даёт Минхо возможности ответить. Опускается и начинает целовать его бедра, слева, справа, отчаянно оставляя отметину за отметиной на небольшом участке видимой кожи. Пальцами дразнит член, пока тот полностью не твердеет, пока предэякулят не начинает просачиваться сквозь кружевную ткань, пока Минхо не начинает извиваться от чистого желания, пробегающего по позвоночнику. Джисон отстраняется и садится, любуясь оставленными на его теле следами, любуясь тем, как Минхо лежит под ним, как его грудь быстро вздымается и опускается, как кружево становится влажным. Он не раздевает его, только тянется за бутылочкой смазки и выдавливает немного себе на пальцы. Она без запаха, потому что Джисону не нужны искусственные ароматизаторы – всё, к чему он прикасается, и так становится слаще. Он оттягивает ткань в сторону, видимо, решив не снимать белье, и подносит смазанные пальцы к кольцу мышц, слегка подразнивая вход. Минхо прикрывает глаза. Первый палец выбивает воздух из легких, какими бы осторожными ни были действия. Джисон двигает им медленно, нежно, свободной рукой успокаивающе лаская его тело. Он добавляет ещё один палец, Минхо в кулаках сжимает простыни, и делает это не столько из-за ощущений, сколько из-за тяжести взгляда сверху. Джисон обжигает им кожу, пока наблюдает за тем, как собственные пальцы исследуют его тело изнутри. Он двигает ими не как в завязке, а так, словно подходит к кульминации песни – к куплету, к той части песни, где рассказывается самая важная часть истории. Он следит за каждой его мимолетной реакцией, слизывает с губ череду хриплых стонов, которые срываются с губ Минхо, когда он начинает вбиваться в простату. – Какой же ты красивый, – снова шепчет он, двигая пальцами на манер ножниц. Глаза Минхо закрыты, несмотря на все его усилия. Он хочет видеть его, хочет запечатлеть в памяти каждую деталь, но пальцы внутри с каждым толчком заставляют его вздрагивать и хватать ртом воздух. – Ты позволяешь мне делать с собой всё, что я пожелаю, – продолжает Джисон, – Я знаю, что ты уже давно не берёшь деньги, которые тебе передает Джэхва. Но ты всё равно здесь, всё равно разрешаешь мне делать то, что я хочу. Пауза, повисшая после этих слов, мучительна. Джисон задерживает дыхание, пока Минхо продолжает тяжело дышать, отчаянно, на грани слез. Он открывает глаза и видит темные зрачки напротив. Джисон знает ответ, он всегда знает ответ, но всё равно спрашивает. – Почему ты всё ещё здесь? Желания вихрем проносятся в голове. Годы одиночества и тускло освещенные комнаты, где он отдавал свое тело музыке и танцу, как подношение. Он моргает, по щекам катятся слезы – Джисон отнимает пальцы и смотрит на него. Минхо с трудом сдерживается от того, чтобы снова закрыть глаза и спрятаться, пока говорит. Однажды он спросил у Джисона, почему он пишет музыку, и тот ответил, что делает это по той же причине, по которой он танцует. Теперь Минхо уверен. Вот, почему он всё ещё танцует, вот почему он приходит сюда, почему ему нравится, как Джисон смотрит на него, почему он позволяет ему делать с собой всё, что он захочет. На щеках появляется ещё больше мокрых дорожек, когда он, наконец, произносит это. Голос срывается от силы того, что он чувствует. Что чувствовал всегда, сколько он себя помнит. Ему больше не стыдно, ведь он знает – Джисон поймёт, потому что чувствует то же самое. – Потому что я хочу, чтобы меня помнили. Я хочу, чтобы меня любили. Все. Кто угодно. Джисон. За пеленой слез ему кажется, что Джисон улыбается. Минхо выдыхает, когда он наклоняется ближе и прижимается к его губам. Джисон целует его и шепчет в губы: – О, милый, – так нежно, что Минхо вот-вот растает, – Тебя любят. Тебя так сильно любят. Поцелуй, что следует за этими словами, схож со светом, возрождающимся после долгой тьмы. Минхо отвечает на поцелуй и больше не сдерживается, давая волю собственному отчаянию и желанию. Потому что, несмотря на них, Джисон любит его – любит его за них. Джисон считает уродливого зверя внутри него красивым, и Минхо больше не пытается приручить его. – Хён, – стонет он, когда Джисон пододвигается ближе и жмется к его телу, обжигая кожу. Он лихорадочно тянется пальцами к его рубашке, пытаясь расстегнуть ее, отчаянно желая прикоснуться к нему, отчаянно желая большего, – Пожалуйста. И Джисон даёт ему то, чего он так хочет, потому что он прекрасен, и потому что понимает, как много для него значат его желания. Минхо повезло, что он нашёл кого-то, способного дать ему всё то, чего он так хочет. Джисон отстраняется и смотрит – он делает так каждый раз, но сердце всё равно продолжает замирать. – Да, милый? – выдыхает он шепотом, мягко, бархатисто, оставляя мурашки на коже, – Ты позволишь мне любить тебя? – Пожалуйста, – всхлипывает Минхо, и ему хочется снова притянуть Джисона к себе, снова поцеловать его красивые, блестящие губы, но Джисон садится. Снимает с себя одежду, обнажая медовую кожу, затем очки. Медленно, так, что ждать больше нет сил, всё тело гудит от предвкушения. Минхо вдыхает, когда чувствует головку его члена. Задерживает дыхание в легких, ждёт. Он всё ещё в белье, и ему это нравится. Нравится, потому что Джисон считает его красивым, и он хочет быть красивым для него. Дыхание срывается с губ прерывистым стоном, когда Джисон толкается, горячим дыханием опаляя кожу и медленно погружаясь глубже, но не касаясь его бедрами. Он останавливается, чтобы дать ему отдышаться, и Минхо снова открывает глаза, чтобы взглянуть на то место, где их тела соединяются друг с другом. Это прекрасно – что вещи, которым суждено случиться, наконец-то сбываются. Джисон толкается, каждый миллиметр его плоти, что двигается внутрь и обратно, заставляя Минхо тонуть в удовольствии. Он издает тихие стоны, едва ли слышные, как шепот, и они сводят Минхо с ума. Наполненные всем его существом, они просачиваются сквозь кожу в самые глубины его существа. Джисон меняет позицию, укладывая Минхо на бок и пристраиваясь сзади. Он поднимает его ногу и снова толкается внутрь, покрывая его шею влажными поцелуями и водя ладонями по его телу везде, куда только может дотянуться. Он оказывается ещё глубже, и Минхо чувствует каждый толчок, видит очертания его члена, формирующие выпуклость в нижней части его живота. Он стонет громче, кладет на неё ладонь и, кажется, он в раю. – Я… я ч-чувствую тебя, хён, – постанывает он. Джисон ругается себе под нос, покусывая мочку его уха, и шепчет. – Ты идеален. Минхо, ты прекрасен. Минхо скулит, кружево натирает кожу до красных отметин, член жалко дергается. Толчки учащаются. Ладони блуждают по телу, касаясь ткани на чувствительных сосках, скользят по бедрам, обхватывая его поверх белья. Джисон прикасается к нему просто потому, что хочет этого. Минхо никогда не чувствовал подобного, никогда не чувствовал такой любви. Низкие стоны у уха наполняют разум туманным удовольствием. Пальцы ног поджимаются, и, боже, это ощущается так по-другому, чем когда он танцует. Как приятно, когда это – реакция собственного тела на действия определенного человека. – Хён, – всхлипывает он, – Я близко. Джисон толкается глубже, поворачивая его голову к себе, чтобы снова соединить их губы в поцелуе. Минхо кончает, дыхание перехватывает, тело дрожит. Разум отключается. Джисон стонет, когда он сжимается вокруг него, рваные толчки ускоряются. Минхо не верит тому, что видит его таким – взвинченным, громким. Голову кружит от осознания того, что он этому причина. – Кончай внутрь… кончай внутрь, хён. Всё, что ему нужно, это ещё несколько толчков, и Джисон наполняет его, разрисовывая его внутренности и выдыхая его имя. Минхо задыхается, от ощущений, от звуков, что слышит. Это прекрасно. Всё в этом моменте прекрасно, будто заканчиваешь сложную тренировку и знаешь, что идеально выполнил каждое движение, будто открываешь глаза, всё ещё затаив дыхание, и слышишь крики восторженной толпы. Дыхание выравнивается, пока Джисон целует его. Томно, сладко, улыбаясь ему в губы. Минхо знает, что Джисон не спал со вчерашнего дня, но, кажется, это он сейчас вот-вот отключится. Когда Джисон отстраняется, Минхо не дает себе шанса почувствовать пустоту. Он поворачивается в его объятиях и нежно касается его щеки. Он хочет поблагодарить его, хочет поцеловать его, хочет остаться в этом моменте навсегда. – Хён, – шепчет он, – В следующем месяце состоится наш концерт. У меня будет сольная партия. Не хочешь прийти и посмотреть? Джисон хватает его за руку и склоняет голову, целуя его ладонь. Переплетает их пальцы. На его губах улыбка, больше не скрываемая никакими барьерами. Он кивает.