вечеринка

      виолетта токсичная и агрессивная. она знает это сама и без лишних напоминаний. она проёбывает людей, как зажигалки на вписке, а с теми, кто ещё остался рядом, ведёт себя как свинья. да-да, плохо. как там глюкоза пела? «айн-цвайн-драйн, шике-шике швайне».       проект дал ей ровным счётом ни-ху-я: ни хуя, ни палочки. она выползла оттуда, как из очередного рехаба, просто более дискомфортного. камеры, прожекторы, гримёры, психолог, операторы, бесконечные слёзы и гонево с чужой или её стороны, преподаватели и актёры, провокации. мефедрон. их химичка была бы в восторге, если бы узнала, с чем виолетта связала свою жизнь. давно не школьница, а всё равно сидит на химии.       ладно, кое-что проект ей всё-таки дал.       даша милая и весёлая, даша живая и понимающая, даша травмированная и разбитая. но с дашей хорошо. они ходят на фан-встречи, обнимаются, держатся за ручку, целуются в укромных уголках, скрытые от камер и глаз, улыбаются, глядя друг на друга, и мир кажется не таким большим, злым и неприятным. даша ассоциируется с летом — в ней нет холода и отчуждённости, у неё тёплые пальцы и мягкий взгляд. с ней хочется гулять с ночи до рассвета по залитым жёлтым светом аллеям, искать, где купить на незнакомом районе после десяти, спать в обнимку на парковых скамейках, и делать всё, что захочется.       когда они только познакомились, когда даша дрожащей рукой писала ей номер на ладони, когда всё, что было у виолетты на уме, — мысли, как бы коснуться даши, (даже не губами, хотя бы локтями), когда она засыпала, обнимая красного дракона, думала, что это навечно. даша, хотелось верить, думала точно так же. от них осталось слишком мало — от даши из-за развода и всех сопутствовавших принятых решений, от виолетты из-за наркоты. а вместе всё как будто становилось хоть чуточку лучше.       для окружающих это всё могло быть сущим пустяком. ну что в этом такого? базовый человеческий опыт. только вот наркоманы на то и людьми редко считаются, что вот такое для них — роскошь. когда тебе хорошо не от таблеток, дорожек, шприцов и курева, а от человека под боком.       но с виолеттой, наверное, всё даже хуже, чем с обычными наркоманами. с ней точно что-то не так. кто променяет дашу и новообретённых друзей на дурь, порошки и пару ершей? в ответе восемь букв.       виолетта скучает. по местам, которые стирались из памяти тем больше, чем больше дорожек она снюхивала. по людям, которых она любила. по людям, которых она просто знала, но теперь не знает. и по тем, кто теперь не знает её.       петербург после пхукета кажется большим, чужим и неуютным. она снова лежит на чьей-то постели, голые стены с остатками обоев подпирают потолок и кажутся слишком длинными, сверху плакат какой-то рок-группы. видимо, чтобы поскорее начался приход. люди шумят, проходящая мимо компашка задевает её свешенную руку, кисть бьётся о колени, как палка о прутья забора. время летит стремительно, виолетта путается в датах и числах, она не уверена, сколько уже здесь торчит (в обоих смыслах). но пугает другое.       вот есть она сейчас, и она ровно год назад. между этими двумя виолеттами триста шестьдесят пять дней разницы, но по факту разницы никакой — что та лежит угашенная, что эта. ничего не изменилось, но при этом от той прошлой вилки тоже ничего не осталось. физическая оболочка та же, просто отличается в мелочах: пара новых тату, нет тоннелей, волосы короче. а внутри всё по-старому.       впрочем, говорить «по-старому» тоже неверно. потому что надо же знать, как оно — «по-старому». виолетта себя толком не знает ещё, хотя уже давно должна. когда у неё спрашивали, кто она, она просто называла имя. обычно этого хватало. иногда, особо любопытные интересовались, почему она торчит. в моменты, когда было настроение на болтовню, а язык ещё не становился слишком тяжёлым, чтобы им шевелить, виолетта рассказывала о семье. что они никогда не были богатыми, что отца тоже было в жизни немного, а мать не стеснялась бить по ебалу. впрочем, она всё равно выросла здоровой (гастрит, плоскостопия и неровные зубы не в счёт), и целой (сломанная матерью рука зажила без проблем и осложнений). не зря у них целыми днями по телику крутился телеканал спас.       к этому моменту истории всем становилось или жаль, или похуй. обычно второе. чтобы исправить положение, они обычно снюхивали ещё по дорожке. за здравие и упокой. только сегодня всем было похуй не только на то, что виолетта говорит, но и на неё саму.       виолетта любит питер всей душой, но питеру на неё точно так же, как и всем в этом притоне, плевать. город заставляет двигаться кругами: написала-понюхала-проебала деньги-нашла деньги-написала-понюхала-проебала деньги-нашла деньги-написала-понюхала… где-то между затесались шутки с такими же торчками, как она, которые гордо называли себя «друзьями», крики по ночам, угар и танцы под «ласковый май». только ничего никогда не остаётся в памяти, разве что айфоновской, которой всё время не хватает места. в целом мало что остаётся: нет мефа — нет тусовок, есть меф — нет жизни.       в забитые монтажной пеной уши пробиваются окружающие звуки, люди вокруг поют, кто-то играет на гитаре, плохо зажимая аккорды. её ноги пихают, чтобы сесть на диван, лежать становится неудобно, плакат сверху оживает. оказывается, это никакая не рок-группа — порно из третьесортного журнальчика девяностых. такое лежало в коробке с отцовскими вещами на шкафу, пока он не съехал.       это не её вечеринка. эта вечеринка вообще отстой. здесь собрали, кажется, весь петербург. только вот тем, кого виолетта любит, и о ком заботится, (в меру своей способности заботиться), приглашение не пришло. никто бы его не отправил. никто бы его не принял.       с одной стороны, приятно быть в окружении не-наркош: меньше соблазнов сорваться. с другой, когда ты всё-таки срываешься, от них тоже не остаётся и следа.       она поднимается, чтобы закинуться чем-нибудь ещё. если она не может справиться со своими чувствами сама, с этим точно справится мефедрон. перерыв даёт о себе знать — после прошлой затяжки ещё не прошло ощущение, будто внутрь организма заползла стая крыс.       виолетта расталкивает недовольных, поднимается, держась за журнальный столик, и на нетвёрдых ногах идёт вглубь квартиры. ноги разваливаются от любого шага, как переваренная телятина от давления вилки, шершавая штукатурка забивается под ногти с мелким скрипом. виолетта не специально. просто если не будет цепляться — упадёт и разобьёт себе голову.       в комнате душно, на матрасе кто-то возится. ей плевать, им плевать. она шарится в тумбочке, щурясь, чтобы сфокусировать зрение. сбоку раздаётся мычание, стоны и тихие всхлипы, яростное шипение и, кажется пара шлепков. виолетта почти уходит из комнаты, сжимая зипку в пальцах. почти.       — отъебались от неё, — она оттаскивает парней за шкирку, смазано бьёт одного в плечо, пока второй валит её на пол. лежащая на матрасе девушка плачет, зажимает рот, забиваясь в угол. колготы подраны, юбка лежит где-то сбоку.       виолетту бьют безжалостно и больно, она закрывает руками голову, рвано дышит и пытается не плакать. удары поставлены плохо, но компенсируются силой и яростью, тяжёлыми ботинками и намотанными на кулаки цепями. во рту сухо. носок ботинка попадает ей в бровь, кровь заливает глаза. харчок приземляется на щеку и ползёт ниже.       — похуй уже. пойдём.       ботинки скрипят, дверь хлопает, виолетта переворачивается на спину и смотрит в потолок. сверху снова постер.       — спасибо, — шепчет девушка заплаканным голосом.       — не за что.       виолетта же и правда ничего не сделала.       ей помогают подняться и тащат в ванную. веки болят, а правый глаз опасно близок к вытеканию из глазницы, кровь вытекает из ран, пульсация разливается по телу тупым ноющим чувством.       — дальше сама, — её опускают на пол душевой и сматываются, чтобы не вляпаться в неприятности. инстинкт самосохранения сильнее благородства. но хотя бы за душ спасибо.       виолетта цепляется за вентиль, выкручивает горячую воду на максимум, заползает в кабину полностью. капли обжигают. одежда быстро мокнет, кровь растекается безобразными кляксами. над сливом кружится маленький водоворот.       раны жжёт, кожа почти пузырится, почти лопается. голова гудит, душ гудит, крысы внутри кусают лёгкие. душно.       какая это всё ирония — ещё неделю назад она избила подругу по синьке, теперь избили её. всю жизнь так — те, кто были рядом, вдруг становятся врагами. то, что было важно, вдруг становится ничем. хочется к даше. хочется отмотать время назад, в тот момент, когда она уставшим голосом сказала «делай, что хочешь» на очередную попытку написать корешам о стаффе. и сделать всё правильно. никому ничего не писать. ничего не просить. свернуться калачиком на её коленях, пока она мягко гладит волосы на затылке, отвлекая от мыслей, и уснуть. а потом проснуться и стать хорошим человеком.       в итоге засыпает она в душе.       даша плачет и плачет много. в кровати, в гостиной, на диване, за столом, пока гуляет, и даже пока спит. ей кажется, что она виолетту не уберегла, и что виолетта её проебала. как будто традицией стало — проёбывать дашу. она убеждает себя, что это просто дерьмовый день, плохая ночь, такая жизнь. не стоит всех этих слёз и всё ей воздастся. воспитанная в строгой христианской традиции, она живёт по принципу «ударили по правой щеке — подставь левую». виолетта ударила её не по щеке — под дых, выбивая из только-только найденного, всё ещё шаткого равновесия.       она выбрала мефедрон. даша долго отговаривала, удерживала, просила и умоляла, а когда сдалась — от неё сразу же сбежали. правду говорят, что бывших наркоманов не бывает. а вот бывшие-наркоманки очень даже.       с юликом она думала, что всё и навсегда, с виолеттой так же думала. может, ей стоит меньше думать? может, в этом корень её проблем?       она проводит все выходные дома, упиваясь тоской. в понедельник утром, часов в пять звонят в дверь.       у виолетты синяки по лицу, разбитая бровь, губа, сбитые костяшки, красные глаза, растрёпанные волосы и сырая одежда. от неё пахнет кровью, штукатуркой и плесенью, а взгляд бегает по коридору, словно она и не надеется, что ей откроют. но даша открывает. не вините женщину за слабость к токсичным отношениям.       — в пизду, даш, — говорит виолетта, с трудом собирая мысли в слова, а слова в предложения. молчит так долго, что хочется закрыть перед ней дверь. сначала таиланд — измена и драка. потом питер — мефедрон. даша натерпелась за жизнь всякого, она хочет спокойствия и любви. на прощение сил нет. — я ненавижу себя за всю эту хуйню. это полное уебанство — просить ещё один шанс, учитывая, сколько я уже сделала и, скорее всего сделаю. я знаю. я знаю, но всё равно хочу быть с тобой, потому что без тебя совсем хуевасто. но я стану лучше. костьми лягу, но стану.       даша смотрит в сторону, стараясь унять колотящееся в глотке сердце. ощущение, что она вот-вот наступит на те же грабли. в этот раз простым синяком не обойдётся — ей со всей силы расшибут голову и оставят умирать в луже крови. перспективы не радужные, в отличие от отношений.       — ещё аргументы будут?       — нет. только то, что я тебя люблю.       даша устало трёт лоб, наконец перестаёт избегать взгляда и думает, что, она полная дура. тянет руку, трогает ссадину на брови, гладит большим пальцем по щеке. виолетта закрывает глаза и стоит, боясь пошевелиться и разрушить момент. она как собака брошенная, которая лает и кусает не от собственной злости, а потому, что по-другому не умеет. даша не кинолог, у неё из общего с животными только хвост из проёбов и травм, ей бы самой кто помог.       — заходи. надо тебя подлатать. выглядишь ужасно.       виолетта улыбается, пряча мокрые от слёз глаза.       — это ты меня вчера не видела.       пальцы переплетаются. даша прыгает в бездну, даже не надеясь, что парашют раскроется. виолетта на дне уже строит лестницу на верх.