Стахис

Я знаю себя. Что ты виною всему, Не думаю я. Лицо выражает укор, Но влажен рукав от слез.

Чернокнижник за сероглазым медиумом еще в 21 битве наблюдал. Еще в отборочном туре приметил: то ли внешностью приглянулся, то ли способностями, то ли серые глаза-зеркала, даже сквозь экран дрожь вызывающие, запомнились ярко. Матвеев и сам уже не помнит. Или делает вид. Олег побеждал стремительно, возвышался над соперниками. Руку получив, взмыл еще выше, наслаждаясь. Дима рад был: что смог с ним в финале поговорить, что он на него так смотрел, что он заслуженно победил. А потом поплыли месяцы, года. А затем Дима «приплыл» в Россию. Жизнь играла красками — и Дима тоже играл: на струнных, клавишных, ударных. А потом его пригласили на Битву Сильнейших. И он пошел: чтобы доказать, что достоин. А на битве — Марьяна, Влад, Константин. И другие. И глаза-зеркала. Олеговы. Олег возмужал, еще красивее стал. Сама серьезность, сама брутальность — этакая каменная стена. Дима тоже изменился: покрылся татуировками, вырос как практик, как музыкант. И пока Дима наблюдал, размышлял: какой Олег на самом деле, тот к чернокнижнику тоже присматривался. Дима вызывал интерес: внешностью, поведением, собой. И если сначала Олег убеждался, что интерес сугубо деловой, в рамках, так сказать, взаимоотношений «коллега к коллеге», то потом признал, что интерес всё-таки личный, а Дима симпатичный. Дима был ярким и веселым, любил музыку, выпивать, веселиться по полной. Особенно сочетать два последних пункта. Дима был добрым, чутким, внимательным. Умел слушать и хорошо говорил. Был тем, кто всегда подставит плечо. Или ногу. Даже жопу, но Олег об этом не знал и мыслей на этот счет не имел. Зато Дима к Олегу многое имел. Олег ведь красивый, умный, притягивающий. Первое неловкое знакомство, вежливые вопросы — что-то большее. Они подружились быстро, потом — общие компании, совместные развлечения, вечера, локальные шутки и 63 регион, взаимные «десятки», споры и обсуждение культур Японии и Китая, благо каждый хорошо разбирался в той или иной. Битва, испытания, предвзятость, злость, двуличие — куда без этого. Но не с Олегом. С Олегом и «вау» и «прикольно». С Олегом хорошо, по-братски, душевно. Олег сам — душевный и сердечный. Сердечно-душевный. Но к Диме — ничего. Но Дима не сдается, он просто рядом, и просто ждет. И все просто хорошо, и у них все будет — хорошо. А потом появляются они. Мелкие белые цветочки. Не сразу, конечно, сначала сухой кашель, «поправляйся» и «выздоравливай» от окружающих, банки и блистеры лекарств, следом — боль в груди, отдышка, беспокойство в чужих глазах, а потом они — маленькие, невзрачные — цветочки, которые с трудом можно назвать красивыми. Белые, с красными каплями на лепестках. Дима узнал. Сразу. Ведь Олег рассказывал. Его любимый, искренний и родной. Такой даже — скорее вопреки — страданиям задыхающегося Димы. Только некрасивые цветы не узнал, потому спросил просто: — Олег, а какие цветы ты любишь? И получил в ответ тихое: — Стахис. Олег неловко улыбнулся потом, взгляд опустил-поднял и продолжил: — Совсем никакуще цветёт, зато листья… — глаза Олега кажется блестят. — Шерстистые, серебряного опушения. Будто и правда серебром покрыты, — молчит, губу покусывая. — Мне кажется, что он на меня похож. У всех цветов ценят соцветия, как у людей сейчас — их внешность, в нашем случае — изредка способности. А у стахиса цветы срезают, потому что важны и красивы — листья. И я хочу… хочу, чтобы меня ценили не за внешность, и даже не за способности! А за меня… самого. — Слабая улыбка дрогнула на его лице. — Вот так… Диме от этого плакать хочется. И биться об что-нибудь головой. Желательно заодно с разбитой ею, выбить из себя чёртовы цветы. Хорошо ещё, что в Битве перерыв, не хотелось бы на людях свою болезнь демонстрировать. О том, что до следующих съёмок он наверное точно не доживёт, Дима старался не думать. Зачем? Зачем нагнетать, если мир и так серая масса, а единственные цвета — добрый и яркий Олег, а единственные цветы — стахисы. Только Олегу отсутствие съёмок даёт карт-бланш. И в этот момент Дима рад, что у них общие компания, совместные вечера и локальные шутки. Ведь он знает, где Олег может быть, где Олег вероятно находится сейчас. И едет к нему. Ведь рядом с Олегом — хорошо. Кашель ослабевает, дыхание облегчается, и только в глотке едва ощутимо щекочет и в груди тяжесть растёт — потому что растут цветы и листья, ведь рядом он — причина болезни, её источник, её корень. Подтверждение цветочно-безответной нежной любви. Только в этот момент Дима расстроен, что у них совместные развлечения, что с Олегом душевно-сердечно, что у него с ним дружба. Ведь Олег во всех аспектах его жизни, и куда бы Дима не пошел, медиум его найдет. Было до Олега — больно-терпимо, с Олегом — легко-хорошо, после — смерти подобно. Ведь после Олега и его серых глаз, хуже в два раза, дышать нечем совсем, и корни стахиса оплетают органы. Жить не получается, и Дима умирает. Любовь Димы — Олег, любовь Олега — стахис. Дима умирает своей любовью, умирает его любовью. И этот круг бесконечен безответной любовью. К Олегу тянет, к Олегу нужно, буквально жизненно необходимо, но мысли эти не жизнеспособны, потому что эта боль — на боль зубную похожа. Нельзя ни греть, ни охлаждать — мимолётное облегчение вернётся болью ещё большей, и так бесконечно, до лечения. Но Дима лечиться не пойдет, он лечиться против. И пусть в приступах кашля Олега проклинает, Олега ненавидит и свою любовь к нему ненавидит, и пушистые листы, и свечки-колоски соцветий. Вернув себе возможность дышать, на время небольшое возвратив мнимый контроль над собой, он на коленях извиняется перед образом Олега в своей голове, смятые в пальцах пушные листочки равняет, в кучку все собирает, а потом в коробку картонную кидает. Быть может, однажды он Олегу её покажет, покажет сколько он ради, для — или вопреки своей любви пережил. Быть может Олег оценит, поймет, покорится. Быть может сердце его дрогнет, встрепенётся, быть может он Диму полюбит тогда. Быть может… А пока Дима вновь во власти удушья. К губе прилип мельчайший лепесток цветка, кровь капает со рта. Дима хрипит, плюётся свечками белых соцветий, и кровь рубиново серебрится на пушистых листах. Дима мечется — обезболом в виде фотографий Олега закидывается. И простым, лекарственным тоже. Он лежит на подушках, скрючившись. Постель усыпана, окроплена. Он перестал менять её — какой смысл? И дни считать перестал. Он задыхается, хрипит и плачет. Негромко слушает голосовые от Олега, смотрит его кружки. Пальцем по экрану — по лицу парня ведёт и шепчет тихое: — Спаси… Но к себе не пускает — ни других, ни Олега, хотя тот написывал, звонил. Узнавал: приехать ли? Уточнял: в порядке ли? Дима убеждал, что не нужно, заболел сильно, но в порядке. Олег, правда, все равно приехал, с пакетом в руках под дверью стоял, в квартиру ломился почти. Дима же по комнатам носился: то ли себя прятать, то ли их. Олега он тогда не пустил, но в узкое отверстие глазка его увидев, к двери прилип и расползся, как слизень. Пока в груди чесались листья, смотрел на его обеспокоенное лицо, на брови, к переносице сдвинутые, на пушистые ресницы, на серые-серые радужки. Олег долго стоял в ожидании, дверь квартиры пиная. Потом сдался, в очередной раз до Димы не дозвонившись, пакет на ручку двери повесил, руки в карманы сунул и шагнул назад. Дима в этот момент чуть не совершил ошибку — рука скользнула на замок двери, а в голове уже воздвигались фантазии: как дверь открылась, парень из квартиры вывалился — прямо в объятия Олега, — закашлял, рукой прикрываясь; Олег, конечно, сразу понял, что произошло, и мягкие губы его коснулись окровавленных диминых. И сердца забились чаще. Но Олег ушёл раньше, уберёг Диму от рокового шага. Парень на колени сполз, лбом и ладонями дверь толкая в отчаянной, бессмысленной надежде, что она откроется и там будет Олег. Фантазии разбились о реальность, об еле ощутимый шлейф знакомого одеколона. Дима сидел без движений — ему казалось вечность, будто себя наказывая за ожидание Олега; не беспокоил даже кашель — цветы, почувствовав свой источник, притихли, и лишь тишина квартиры прерывалась судорожными вдохами. Парень Олегу потом позвонил — извинялся весь короткий диалог, успев сказать, что в ванне от жара уснул и совсем Олеговы потуги у двери не слышал, успел и поблагодарить — за беспокойство, за фрукты в пакете и чай — зелёный, любимый. И почти не соврал, ведь до прихода парня и правда в остывающей ванне спал, во снах Олегом бредя. Он в целом жил меж ванной и спальней: лежал в горячей ванне, усыпанной листьями, пока вода окончательно не остынет; лежал на кровати, позволяя себе безостановочно плакать, и изредка доползал до кухни: вкус еды не чувствовался, как и голод. Нежный аромат цветов и железный привкус крови кажется намертво осели на языке и залепили носоглотку. Когда из него посреди коридора полезли большие колоски с листьями, Дима понял, что время стремительно убегает, последние граммы песчинок в часах опадают, а кровь льётся. Олег с утра чувствовал себя странно. Не было напряжения, волнения или страха, но внутри все органы будто легонько сжимались, а на периферии сознания зудело, ныло какое-то неприятное раздражающее чувство. Оно мешало работать, не давало сосредоточиться, постоянно уводило мысли. Совсем измучившись, Олег обратился к брату с просьбой помочь, объяснить. Саша от слов Олега нахмурился резко, молча брата за собой потянул и на скорую руку быстрый ритуал провёл. Пока Олег сидел в ожидании, Саша, стоя на коленях, руку к его груди приложил, глаза прикрыл и молчал. — Олег, какая-то беда с близким тебе человеком, — наконец оторвав от его груди ладонь, произнес брат. — Есть мысли? Олег в первую секунду головой качает, недоумением в глазах отношение к ситуации выражая. Затем замирает, и когда Саша уже собирается его окликнуть, подскакивает, как укушенный, и вылетает из Мастерской, на бегу крича что-то о том, что Саша — лучший брат на свете. Олег в панике двумя кулаками стучится в дверь квартиры Димы. Остановившись на передышку, он тяжело опускает руки на ручку двери и та поддается. Удивление быстро сменяется беспокойством, и парень залетает внутрь. Пол коридора испачкан кровавыми разводами и следами пальцев. Олег бесшумно проходит в спальню, где его встречает пронзительный взгляд карих глаз. Дима, прислонившись к стене, сидит, и в руках окровавленные колоски соцветий держит. Олег падает на колени рядом с ним, дрожащими пальцами забирая цветы. — Дима… — Олег поднимает взгляд на парня, пытаясь поймать его измученный взгляд. — Это… то, о чём я думаю? — Стахис, — на грани слышимости отвечает Дима и усмехается. — Твоя любовь. — Дим… — тихо повторяет Олег, не зная, что сказать в такой ситуации. Олег все понимает. Дима тоже. Но это не имеет смысла, когда твой друг умирает на твоих руках, а ты — единственный, кто мог бы помочь, не можешь этого сделать. Сердцу не прикажешь, да? — Почему, Олег? — вдруг спрашивает Дима. — Вот он я, весь в твоей любви — стахис пророс в мои ребра, оплел органы. Ты сказал, что они, — парень кивает на колоски, — на тебя похожи, а я весь в них, я — это ты, я ведь… состою из тебя и твоей любви. Тогда почему, Олег? — пока Олег молча смотрит в пол, Дима рукой поднимает его подбородок и показывает на коробку в углу, — Там их очень много, на всю жизнь хватит. Так почему… я ведь люблю тебя, Олег, а если ты любишь их, почему не любишь меня? Неужели моей любви тебе мало? Почему… Олег молчит. Грудь тяжело вздымается и опадает, Дима чувствует растущее жжение, что переходит из грудной клетки в глотку, и начинается давиться — цветы не лезут, а полноценно прорастают из горла. От близости Олега — стремительнее. Кашель наполняет комнату, но выходит только кровь, боль усиливается, внутренности, оплетённые корнями, сжимаются. Дима хватается за руку Олега в попытке вдохнуть немного воздуха. Тот не знает куда деть себя, свои руки, свое сердце. Он поддерживает Диму, который маленькими порциями выдыхает воздух, крепче сжимая запястье Олега, который кажется не чувствует ничего, кроме бесконечного страха и душащей вины. Он гладит Диму по спине, сам дрожит, как последний лист на голой берёзе, а затем ловит парня, когда тот обмякает и опускается в его руки. — Дима? Нет, пожалуйста… Скажи мне, что это сон, прошу тебя… Дима! Веки парня едва дрожат, а грудь вздымается в глубоком, редком дыхании. Парень вздрагивает, а дыхание, резко ослабев, прекращается. Соленые капли падают на его бледные щеки, скатываются вниз. Олег поднимает взгляд и видит, как на губах парня медленно расцветает белый стахис. Рука непроизвольно тянется вперёд и легко, беспрепятственно срывает колосок-соцветие. Но это не имеет значения, когда твой друг умер на твоих руках, а ты — единственный, кто мог бы помочь, но не смог. Не полюбил. Сердцу не прикажешь, да?