What Happened To You?

Сегодня он был слишком ласков. Мягкие тонкие пальцы бродили по скулам, огибали нос, ласкали каждый шрам, некоторых касаясь одними лишь кончиками пальцев, словно бы с невысказанными мыслями о том, что они ничуть не портят это лицо. Пальцы зарывались в волосы, расчесывали спутанные короткие пряди. Пальцы накрывали губы, очерчивая их. В ответ губы целовали эти пальцы, довольные лаской. Шишидо открыл широко глаза, присаживаясь на жесткой кровати. Он тяжело дышал, с его виска капал пот ручьем. Опять дурацкий сон, не имеющий ничего общего с действительностью. Действительность менялась в противоположном направлении несколько раз за всю его недолгую жизнь. Раньше были кошмары, позже они ушли и он перестал видеть сны вовсе. В последнее же время причина старых кошмаров стала слишком часто посещать его во снах, даруя невозможное. Ласка, любовь, нежность, забота… Это давило на его шею стопудовым холодным ошейником, не давая ему спокойно спать. Так искренне проявленные нежность и любовь напоминали ему старый колючий ошейник раба, который он носил на протяжении нескольких лет, в страхе за собственную жизнь. И ощущения любви от того человека, подарившего ему множество психических травм и пару физических шрамов, были неуместны. Он понимал, но ничего с этим не мог поделать — с собственной головой во сне не поспоришь. Он не решился еще раз сопротивляться ситуации, в которую умудрился попасть по своей вине. Два крупных игрока на сцене преступного мира Японии были расформированы, а он оказался в плену у Даидоджи, которые пообещали ему жизнь за беспрекословное доверие и подчинение. Невозможно было отказаться, ведь иначе ему грозила тюрьма, а, возможно, и смерть. Не лучшие перспективы для человека, который всю свою жизнь посвятил борьбе за возможность сохранить эту самую жизнь. Ограниченная свобода представлялась наименьшим злом, несмотря на то, что он все же вновь оказался рабом, на этот раз в чуть более честных условиях. Карма за коварное желание продлить то, что давно исчерпало свои сроки жизни, решила настичь его. Однако, он побывал в достаточно хреновых условиях, чтобы сейчас сдаваться. Чтобы стать агентом Даидоджи, им необходимо было как следует надавить на него, чтобы раскрыть весь потенциал в этом обоюдном доверии. Но как можно надавить на того, у кого ничего не осталось? Обещание сохранить его жизнь за любую, даже самую дерьмовую, работу стало единственным верным условием их сотрудничества. И он согласился. В один из первых дней нахождения в плену у Даидоджи Шишидо увидел бывшего патриарха клана Киджин. Хватило лишь пары секунд, чтобы заметить непривычное выражение лица. Его руки были связаны. Ему не осмеливались даже давать надежду на свободу, насильно и прилюдно пытаясь подчинить монстра, скрытого под личиной Нишитани III. Того самого монстра, которого не было под силу обуздать никому даже в Альянсе Оми. На следующий день из комнаты допросов вывели серьезно раненного сотрудника Даидоджи. Неожиданно оказавшаяся в комнате шариковая ручка причинила намного больше вреда, чем тот сотрудник мог себе даже представить. После этого дня бывшего патриарха перестали связывать и даже оказали ему так необходимую медицинскую помощь. Вскоре на нем красовалась новая черная повязка, закрывающая его правый глаз от всего остального мира. Вместе с тем от изрядно потрепанного синего костюма было также решено отказаться. Впервые за все время их знакомства Шишидо увидел Нишитани III одетым в скромный черный костюм с простой белой рубашкой, которые выдавались всем агентам. Теперь в нем было сложно узнать того самого правителя Замка. Сложно было узнать бывшего третьего патриарха клана Киджин. Сложно было узнать его самого. Очередной брошенный взгляд на него спустя месяц в штабе Даидоджи раскрыл одну простую истину — мужчине совсем не важно, под кем он находится. Для него важнее признание, которое он может получить за свое послушание. И он вел себя послушно, больше никого не убивал, демонстрировал свое искреннее покаяние перед чужой всеобъемлющей властью над его жизнью. Что можно было также сказать и о Шишидо. Он точно также переоделся в костюм агента, избавившись от привычных вычурных элементов гардероба — большая прямоугольная пряжка из совсем потертого золота, искусно украшенная драконом, и потрепанные кожаные штаны, напоминавшие ему о худших днях в колизее, оказались навсегда забыты. Личность Человека в Маске Ханни была стерта, на ее смену пришла верная стерильность, без личности, прекрасно подходящая на роль агента. Это было лишь на руку организации. Позже к нему приставили Нишитани, теперь уже не носившего привилегии и титул третьего по счету Хомаре Нишитани в Альянсе Оми. Несмотря на всю тупость ситуации, сложившейся с теперь уже его новым партнером, Шишидо быстро понял, что Нишитани не сломали морально и словно даже не пытались — он все также безумен и жаждет чужой боли. Его образ монстра в человеческом теле, покрытого с головы до пят людской кровью, было невозможно скрыть, как бы он не старался. Он откровенно улыбался в лицо Шишидо, от чего у того стыла кровь в жилах. Улыбка насильника. Убийцы. Садиста. Оскал монстра. На прямо высказанное нежелание побеседовать, Нишитани подставил к горлу Шишидо нож, выданный ему в качестве снаряжения, не затратив при этом ни секунды на размышление. Невозможно было обдумывать то, что изначально было в его планах. Наблюдение бьющего живого страха в глазах бывшего раба оказалось для него прекрасным напоминанием о том, кем он все-таки является. И что провально исполненные психологические пытки и разговоры сотрудников Даидоджи с ним сделать не в силах — усмирить зверя, который годами занимался лишь изощренными пытками в свое удовольствие. Однако, страх Шишидо смог на секунду отступить для того, чтобы он мог впервые за все это время оскалиться в ответ. В следующий же миг он с силой душил Нишитани, прижимая его тощее тело к обеденному столу. Стол готов был сломаться под таким напором. Нишитани тихо хрипел, не раздумывая ни секунды перед тем, как воткнуть своему противнику под ребра нож в качестве защиты от скоропостижного удушья. А сам Шишидо хмурил брови, думая о том, что его сны, кажется, просто нелепо дразнят его невозможным. Ведь не может этот человек проявить к нему так необходимую и желанную нежность. Не могут эти руки стать его колыбелью, которая убаюкает его в спокойный сон, от которого он не станет просыпаться посреди ночи, весь в поту, и с единственным желанием себя прикончить, чтобы больше не ощущать фантомные пальцы на своем лице. Разнимать их пришлось сотрудникам Даидоджи. Как и оказывать обоим резко понадобившуюся медицинскую помощь — на шее Нишитани остались темные следы от ладоней, а под ребрами Шишидо теперь красовался новый глубокий шрам. А после, на следующий же день, они вновь оказались рядом, даже несмотря на их очевидную несовместимость, а также невозможность работать в команде без вспыхивающего с каждым разом заново желания убить друг друга на месте. Шишидо не понимал такой опрометчивости в решениях начальства, Нишитани лишь щурил глаз, улыбаясь. И покорно следовал за Шишидо, выполняя вместе с ним назначенную им работу. В какой-то момент Шишидо осознал, что они уже некоторое время не пытаются друг друга прикончить при каждом удачно подвернувшемся случае. Он курил, а Нишитани молча сидел неподалеку. — Что с тобой случилось? Вопрос был задан так тихо, насколько это было возможно. Вопрос странный, не к месту, однако же абсолютно искренний и действительно требующий ответа. В нем были слышны нотки желания понять нынешнюю реальность, в которой вопрошающего заставляют быть тем, кем он не может являться по своему естеству. По крайней мере это услышал Шишидо, и это вторило его вопросу самому себе. Шишидо повернулся к Нишитани и смог увидеть, как тот рассматривал собственные мелко дрожащие ладони с диким ужасом в глазах. Ужасом, который Шишидо никогда бы и не подумал застать на этом лице. Очевидно, что он обращался не к своему партнеру, его проблемам, а к себе. В ответ Шишидо молча протянул к нему свою левую руку ладонью вверх, сам не осознавая мотива этого жеста. На руке красовался узор шва из жестких хирургических ниток, закрывающий собой сквозную рану, оставленную лезвием танто шавки из бывшего клана Тоджо. Нишитани молча перевел взгляд на руку, а после на лицо своего любимого раба. Странный жест был воспринят неправильно. Нишитани взял протянутую крупную ладонь в свои две. Дрожь в его руках резко прекратилась, он еле усмирил возникшее желание приложить чужую ладонь к своей груди, чтобы почувствовать ее тепло. — А что случилось с тобой? Шишидо не мог ответить ни на один из двух вопросов, хотя ему казалось, будто они оба и так знают на них ответы. Хватило одного единственного взгляда глаза в глаза, чтобы напомнить им о том, кем они все-таки являются. Сами по себе и друг для друга. Через мгновение Нишитани уже с упоением гладил лицо Шишидо большим пальцем, рассматривая его глаза своими неморгающими. Еще через мгновение он кусал его шею, сильно смыкая челюсти на коже. Это напомнило Шишидо об их общем прошлом… Ведь когда-то Нишитани почти также кусал его со всей силы, оставляя долго не проходившие следы от зубов. Шишидо вновь ощутил себя в том мгновении: животный низменный страх сковал его тело, не давая даже возможности шевельнуться или высказать что-то против, дыхание сперло где-то в ключицах, а сердце забилось намного быстрее. Даже несмотря на то, как затупились их прежние личности, он все также мог ощутить ту единственную связь, которая не порушится, пока они оба живы. Вырвавшийся из глотки стон в ответ на такое странное откровение показался ему самому слишком вульгарным и утробным, словно его вытащили горячими железными щипцами из самого потаенного места его убитой души. Нишитани в ответ сгреб губами еще один участок чужой кожи, вновь смыкая зубы. Он вел себя так, как повел бы себя вожак волчьей стаи, успокаивая хныкающего младшего сородича, запутавшегося в собственном хвосте. Такое сравнение заставляло Шишидо скулить и стонать в ответ на ощущение боли еще громче. Так, чтобы вожак услышал его боль. Сомкнутые зубы монстра говорили с ним вернее, чем своя собственная голова на плечах. Шишидо резко почувствовал себя на своем, правильном, месте. Подчинение чужой воле казалось для него единственной перспективой морально выносить существование. Нишитани без промедлений потащил его за руку к нему в комнату, а Шишидо послушно поплелся следом. В кромешной тьме ночи было невозможно разглядеть даже ботинки на собственных ногах, однако Нишитани безошибочно нашел кровать в пустой комнате и сел на нее, после заставляя своего партнера сесть на пол подле него. Шишидо послушно опустился перед его ногами на колени. Холодная изящная рука потянула его за лацкан пиджака, молча приказывая ему раздеться. Ему вновь казалось это знакомым. Во мраке на мгновение блеснули зубы, а после скрылись, ведь губы решили наградить его поцелуем. Без укусов это казалось неправильным, однако это все также было прекрасно. Шишидо громко вздохнул в поцелуй, не в силах сдержать рвущиеся наружу жалобные стоны. Хотелось просить большего, однако он даже не смел, довольствующийся предоставленной ему нежностью. — Иди сюда. Тепло тела Нишитани обжигало его. Холодные руки в знакомом жесте обхватили лицо с двух сторон, не желая отпускать ни на миг. Каждое движение внутри мужчины приносило ощущения, о которых за всю их долгую историю знакомства не приходилось даже мечтать. Нежный секс с патриархом, вечно жаждущим быть единственным, кто получает животное удовольствие от происходящего, казался невозможным. Но нынешнее положение вещей в их жизни резко все сменило: он сжимался с каждым толчком, сладостно стонал в ухо, сводил с ума непривычно тихими вздохами. Как бы Шишидо не казалось, что это очередной его неправильный сломанный сон, реальность не давала в себе усомниться: мокрое прерывистое дыхание на собственном лице, блестящий похотью и закатывающийся от удовольствия глаз, саднящие кровавые борозды на спине, оставленные его ногтями. Происходящее было даже слишком реальным. Вскоре Нишитани кончил, вновь кусая шею и выстанывая во взмокшую кожу целую мелодию пронзившего его до самых костей удовольствия. Но он продолжал насаживаться в ответ на непрекращающиеся толчки, выпрашивая лишь большего. Он никогда не останавливался на одном разе; он мог продолжать до тех пор, пока его партнер не потеряет сознание. С выносливостью Шишидо это не грозило. Когда Шишидо был на пике, Нишитани в своей старой привычной манере полоснул по его груди ножом. И Шишидо моментально потерялся в резком ощущении боли перед собственным наступающим оргазмом, в следующую секунду кончая и стискивая тело под собой в осторожных объятиях. Широкий язык, слизывающий струйки крови из свежей раны, успокоил его после оргазма. И этот же язык оказался в его глотке, чтобы напомнить ему о том, кто же из них двоих главный — Шишидо ощутил собственный страх, пропитавший его кровь, на деснах и губах. Губы Нишитани всегда отдавали кровью, вкус ощущался почти родным. — Люблю тебя. Слова тут же были скрыты в очередном поцелуе, в котором зубы решили наградить за послушание сильными укусами, выдавая наконец порцию такой привычной и желанной боли. На утро Шишидо не мог разглядеть на своей шее ни единого живого места, которое Нишитани не умудрился пометить своими зубами, а на нижней губе несложно было заметить новую кровоточащую рану. Нежность перестала появляться в его снах, как и жестокость тоже. До ужаса знакомый замок на его ошейнике из больной привязанности щелкнул так громко, что проигнорировать его было просто невозможно. Он все также принадлежит ему, во всех печалях, горестях, поражениях и неожиданных нежностях. Улыбка сама появилась на губах, когда при встрече Нишитани молча протянул свою руку для того, чтобы Шишидо в ответ взял ее в свою, выказывая ему свое подчинение и уважение. Как и всегда. — Вы все такой же. — Ты тоже.