Думай обо мне

Вьем гнезда, Витает дым, Желтый потолок… Я съел солнце, Чтоб только ты Не увидела его. Кого знал — Всех вертеть хотел.       Пустая квартира, кажется, отдаёт эхом даже стук моего сердца — а стучит оно медленно и громко. Сижу и курю на кухне — теперь нет никого, кто мог бы мне это запретить; дым кривыми колечками поднимается и вьётся, рассеиваясь в невнятную сизую дымку. Вдыхаю остатки от перегоревшего табака и делаю новую затяжку — всё равно вокруг пропахнет им. Пустой желудок сводит, но я лишь прикусываю язык и запиваю дым пустой водой.       В доме неделю как пусто.       Любовь всегда казалась вещью, очень далёкой от меня. Ровно до тех пор, пока Она — такая хрупкая и женственная — не прошла мимо. Пройди Она мимо — я б даже не заметил, но игнорирование было выше моих сил. Уйма потраченных усилий: сотни идей от друзей, десятки свиданий, о которые я голову сломал, часы, потерянные в одиночестве на морозе и жаре, тысячи купюр, потраченные без шанса на возврат. Долгих два года — и наконец Она стала моей женой. Женой, которая меня ждала, которая меня любила и которая мне верила. Женой, которая каждые выходные устраивала мне сюрпризы, каждое утро вставала раньше и готовила завтраки, строила планы и мечты на будущее, предлагала имена для будущих детей.       Я не строил ничего, но наслаждался нашей любовью. Принцесса была прекрасной.       А я оказался ужасен.       Богиня в один момент перестала быть таковой. Мне б бежать к тебе, Но переболел. Чай остыл, Что был на столе.       Я хотел защищать, хотел тащить мамонта в дом, но, казалось, всё время было что-то не то. Прекрасная, милая, женственная, Она всё чаще мелькала на фоне, всё чаще требовала чего-то.       Тушу окурок и кидаю в пепельницу. Сижу на стуле и раскачиваюсь из стороны в сторону, словно в кататоническом приступе. Со мной поговорить может только стенка, да и та словно отвернулась от меня — сереет угрюмым пустым лицом, словно тоже осуждает.       Я встаю и подхватываю пальцем кружку. Неровно взятая, она подпрыгивает в руке, и вода из неё выплёскивается через край прямо под ноги. Лужа высохнет сама. Будь здесь кот, от лужи не осталось бы и следа, — но даже кота Она забрала с собой. Она забрала с собой всё — кота, мебель, душу — и подала на развод.       Плескаю в кружку крепкой заварки и заливаю кипятком из железного чайника. Небрежно опущенный чайник бряцает по железной решётке плиты и едва не спрыгивает с неё. Я медленно помешиваю чай ложечкой. Говорят, свежезаваренный чай куда крепче кофе — бодрит лучше, лучше садит желудок, особенно если вкушать его на пару с сигаретами.       Она сказала: я монстр.       Но я просто оступился.       Телефон на столе мерзко вибрирует. Не хватаясь за него, кошусь на экран, надеясь, что там высветится Её имя. Я хочу, чтобы Она сказала: я тебя прощаю, давай начнём сначала. Я хочу, чтобы Она сказала: я всё ещё тебя люблю.       Но звонит та, кого я меньше всего жду. Звонит Ошибка.       Ошибка сбрасывает звонок и через две минуты перезванивает. Не дождавшись ответа, снова сбрасывает и перезванивает.       Ошибка — девушка, с которой я переспал.       Это наваждение, накрывающее с головой в момент, когда ты меньше всего его ждёшь. Это наслаждение, смешанное с болью. И боль, смешанная с чувством гордости.       Ошибка отступает на пятый пропущенный звонок.       Беру телефон и блокирую Ошибку. Мне терять нечего.       Заблокировать Её пока не поднимается рука. Переждем. Я бы забыл сон, Я б забыл все Связано с тобой. Невесом. Знаешь, сколько ран? Больше не зови — не знобит. Ты даже не представляешь, Как кого плавит.       Мне кажется, монстр — это Она.       И через две недели я привыкаю к Её отсутствию в своей жизни, хотя всё ещё где-то в глубине души жду родного звонка. Я хожу на работу, общаюсь с друзьями, по выходным зависаю в баре, по пятницам беру чипсы и смотрю кино дома, по будням много работаю — один. Я делаю всё как всегда, и, кажется, отвыкаю.       Каждый человек имеет право на ошибку. Каждый, кроме меня.       Быть может, монстр — это я?       Я всем делаю больно.       Я всё ещё не блокирую Её номер. Стоит только услышать вибрацию — сердце трепещет и словно хочет выпрыгнуть из груди, но застревает где-то в горле, как только глаза видят на дисплее чужое имя — любое имя.       Но в редкие встречи, когда мы оформляем развод, она говорит лишь о том, как я сделал ей больно. Я говорю: я допустил ошибку. Я говорю: давай начнём всё сначала.       Для неё одна ошибка — фатальна.       Я сжимаю телефон до треска при очередном звонке, но не ломаю его. В конце концов, на одном человеке жизнь не заканчивается, а я имею мужскую гордость, чтоб не унижаться перед тем, кто не способен простить меня.       Я б забыл всё как страшный сон, но буду ещё большим монстром, если даже себе совру, что мне не больно. Если даже от себя убегу.       Мама звонит.       — Как ты, сынок?       — Да всё путём. Я знала наизусть всю твою грусть, Все темные стороны. Но, если честно, мне всегда было так все равно.       Я обнимаю кота и прижимаюсь щекой к его пушистой спине. Иногда мне кажется, что только он меня любит, — и то неточно. Любое животное лишь привыкло к еде и комфорту. Как и человек привыкает к комфорту — а потому способен предавать.       Хорошо, когда позволяешь себя любить. Плохо, когда любишь сам.       Я закусываю нижнюю губу, стараясь вновь не расплакаться. Конечно, меня бросали. Конечно, меня предавали. Но почему-то именно сейчас так противно на душе. Меня предал человек, которого я так хорошо, казалось бы, знала — и предал самым низким способом.       Я знала всё о Нём. Не знала только, что Его было — двое: один — тот, который был так ласков со мной и любим, другой — тот, кем он был, ступая за порог дома. Странно, как раньше я этого не замечала? Я за тобой бежала по стеклу босиком. Там, где ты — мой дом, там, где ты.       Я тебя не люблю — сказать легче. Сложнее — застать за изменой — предательством не только любимого, но и самого себя. Я бы так не смогла: душевная трусость — обманывать самого себя. Я бы не смогла знать, что веду двойную жизнь, и не чувствовать себя мерзкой.       Он мне пишет: «Прости».       Я удаляю.       Он мне пишет: «Я оступился».       Но такие ошибки не прощаются. То, чего не смогла бы я, не прощу никому другому.       Я люблю, но имею гордость. И эта гордость в том, чтобы не возвращаться туда, где тебя не ценят, где тебе делают больно.       Подружка говорит: прости его, он ошибся, но ведь искренне раскаивается, он больше такого не допустит. Я знаю Его отлично — не допустит, но как мне дальше жить с человеком, которого ждёт девятый круг Ада? Как мне жить дальше, зная, что я кривлю душой даже перед собой?       Однажды Он будет жутко замерзать во льдах, чувствовать, как жжёт колючим морозом каждую клеточку его тела, раскрывать рот в немом крике, не способный издать ни звука застывшим горлом, онемевшим языком.       Впрочем, не я ль окажусь на седьмом, превратясь в почерневшее, иссохшее дерево с ядовитыми шипами? Или — куда глубже — на восьмом, застыть в свинцовой мантии? Безупречный человек, который лишь в чужих глазах великолепен, а на деле — пшик. Пшик, который угоден всем, кроме самого себя. Пшик, который не способен на настоящее прощение, когда любит. Мы убиваемся с тобой по-разному, увы, Чтобы хоть на секунду почуять себя живыми. Но как мне выбросить, вычеркнуть, выкинуть тебя Из головы теперь?       На очередное «Прости» я пишу: «Бог простит». И выключаю телефон.       Я имею достаточно гордости, чтобы подать на развод. И достаточно любви к себе, чтоб не скучать. Впрочем, я всё же лжец, огромный лжец: я скучаю, ужасно скучаю. И по ночам захлёбываюсь слезами, чтобы днём перед всеми улыбаться и говорить, как мне не жаль.       Я собираю сумку, чтобы отправиться на автодром. Пришедшая подруга словно невзначай бросает:       — Он пьёт, курит и мало ест.       — Он сам виноват.       Все страдают по-разному. Все любят делать себе больно — лишь бы почувствовать себя живыми. Мы оба играем со здоровьем. Он — пьёт. Я — сажусь в машину и лечу на скорости по трассе, опасаясь, но не боясь разбиться.       Кто вообще боится физической смерти, когда душа — мертва? Руками холодными по спине, по спине, Засыпая, думай обо мне, думай обо мне. Город засыпает снегом всю мою печаль. Я так устала скучать. Ты так устала скучать.       Город окутывает снег: он ложится плотным пушистым ковром, пестря белизной и заставляя в глазах плясать прозрачных мушек. Он весело скрипит под ногами, искрится, забивается под ресницы и шарф, колет щеки и остаётся слезинками на лице. Он словно омывает всю печаль, высасывает черноту души, заменяя её на ослепительно белую пустоту и глупую радость, лёгкость.       Их развод назначен на декабрь.       Он, осунувшийся, мнётся у порога. Видя её, кутается в пальто глубже: вспоминает, как до пронизывающего холода недвижно лежал на столе в полусне.       Она поднимает голову, пока поднимается по ступенькам, и вздрагивает. Вспоминает, как, сидя на кровати в темноте, обнимала себя холодными руками, представляя, что это он.       — Я устала скучать по тебе, — поджимает губы.       — Я отпустил, — шмыгает носом.       — Ты пил, — опускает глаза под ноги.       — А ты билась в железном демоне, — усмехается. — Разобьёшься — ничего не останется.       — Я хочу чувствовать себя живой, — улыбается.       — Прости.       — И ты.