Цугцванг

— Че, думал так легко все? Марат ребром ладони проводит под носом, размазывая дорожку алого сумасшествия. — Дурак ты, хотя не, долбаебина. Выделяет последнее слово и зло щурится, когда на пустое лицо пацана домашнего смотрит. Уличный он, на самом то деле. Но как не хочется признавать этого. — Что случилось то? Спросит так невинно, в его манере. Нет ни малейшего отклонения от интонации интереса. Брови не хмурит, смотрит ясно. Пальто ещё это, весь подол в грязи от снега подтаявшего. Марат молчит упрямо, кабину недовольную держит, думает о своем. Реально, блять? Че случилось? — Ты какого хуя на разъездовского полез? А. На лице у Андрея мимолетное осознание проносится, и тот слегка вскидывает брови. — Да он там… — Он там, а все шишки нам. Неприятно, конечно, под окнами дома старого орать, но хуль поделать, когда скорлупа дегенеративная банальных правил не усваивает. — Че, восстановил чувство справедливости? Марат нажимает сначала морально, а потом и физически. Куртку синюю скидывает, около забра металлического плюет, и кулаки красные сжимает. — Давай восстановим. Андрей опомниться не успевает, когда в лицо костяшки жесткие прилетают. Марат безжалостен, когда дело чести и братства касается. А еще у него мозг немного затуманен, потому что все тело зелено фиолетовыми гематомами покрыто. Губа разбита, а из носа в сотый раз за день течет кровь. Выглядит, конечно, не как жених. Пес бродячий. Но хвост не зажат меж ног трусливо, а агрессивно из стороны в сторону раскачивается. Зубы острые показывает псина, не узнавая своего же члена стаи. Но не в одно же рыло бить, правильно? Андрей долго не думает, скидывает братана, и прямо в пальто начинает руками махать, временами попадая по недавно искалеченным ребрам. Он то не видел, что под кофтой скрывается. Без этого обойдется. Катаются по снегу, мороз режет лица, тела болеть начинают. У кого-то слабее, у кого-то… Никогда не вскрывали зажитые шрамы? Вот также, только с синяками. В степень боль возводится. Когда с балкона мамка чья-то орать начинает, что ментов вызывала, то расцепляются бойцы мгновенно. Ноги уносят, да не забывают прикрикнуть, что нельзя так разборки прерывать, не по-пацански это! Сквозь улицы уносятся, к одной стене припадают задушенно. — Че ты за мной то побежал? Марат дышит бешено, приступом кашля заходится, отхаркивает кровь густую. Пальцы слабо куртку сжимают. — Я за тобой не бежал. Я побежал в твоём направлении. — Смешно, умник. По-твоему, — делает рваный вдох, честно слово, собака собакой, — тут всепацанская безопасная точка от козлов? Башкой что ль приложился? Скалится, сверкает недобро искорками бензиновых глаз, куртку роняет, и уже собирается занести кулак в очередной раз. Но не задался денек. В глазах темнеет, и приходится все силы сконцентрировать в точке опоры, чтоб не разъебенится от падения на твердую землю. Снег не особо спасет, хотя сейчас именно он и нужен. Бля, опять из носа струйка течет металлическая. Во рту чувствуется, когда по губе проползает. — Ты как? Андрей пальцами аккуратно поддерживает плечи Маратины, позабыв его настроение буйное. Дергается Маратик недовольно, на шаг отступает и к стене прижимается. Узкий проем меж домишек. Или шаг слишком широкий. — Отвянь. Клацает пастью, парочку раз ногами перебирает, отходя дальше, в темную часть закоулка. Спускается по стене и глаза уставшие закрывает, ладонью лоб накрывая. Андрей сначала смотрит по-оленьи тупо, но потом решается: подходит медленно, садится у противоположной стены. — Ты это… сильно тогда получил? В ответ молчание мертвое. С неба снег сыпать начинает, да и вечер уже перетекает от раннего к позднему. Фонари скоро включат, надо бы к пацанам Марата оттащить, не пускать же его такого одного. — Ну, от разъездовских. Марат руку от лица отводит, глаз правый приоткрывает, и смотрит с выражением, мол, «ты щас реально?». — А ты думаешь я в актеры записался? Пошло бы мне в театре Робина Гуда играть? Начал вроде с претензии, а закончил с улыбкой разбитой на лице. Резко по глазам рукой проводит и лбом в колено согнутое упирается. — Мне Вован сказал, чтоб я не нарывался ни на кого. Мол, и без того терок много. Трудное время, дурак ты лопоухий. Они нас вместе видели, ну, разъездовские. Поэтому отыграться решили. Черт знает что по понятиям у них, — глухо и хрипло говорит, на него не особо похоже, — На меня запрыгнули, когда из ларька с жвачками выходил, фортануло тогда знатно, — невесело смеется, не переставая шмыгать носом и глаза закрытыми держать, — у Турбо как раз вкладыша не хватало, у него там коллекция какая-то. Форд редкий. Как оказалось, лупасили втроем, припоминая Андрея нехорошими словами. — Нахера ты на их верзиллу полез? Уже не агрессивно спрашивает, а как-то опустошенно. Голову набок клонит, и смотрит из-под ресниц с долей непонимания. Метель начинается, хлопья летят большие, белые. Ветер начинает с ума сходить. А тут тепло, если честно. Шевелится не хочется, только друг на друга глазеть без пауз. — Да там… Ну, тот к одной девчонке приставал, — взгляд бегает, — а мне она нравилась когда-то, ну, и, вот… Никакой реакции в ответ Андрей не получает, лишь слышит слабое дыхание и хрип. А потом глаза переводит на Марата, с собачьей нервозностью брови сводя. — дурачина ты. Больше ничего не говорит. По Марату видно, что голова у него раскалывается, лишнее движение совершить боится, точнее, не торопится. Свист лёгкий из губ вылетает, и он опять глаза закрывает, макушкой к стене прижимаясь. Руки дрожат, съежился весь. Андрей куртку его из пальцев красных выхватывает, ладонями аккуратно от стены отодвигает, чувствуя тыльной стороной шороховатую поверхность, по которой пауки летом ползают. — Пойдем к пацанам, тебе аптека нужна. Разбитые губы в улыбке кривятся, и он всем телом к плечу Андрееному жмется, когда тот на него куртку натягивает. Носом тыкается между ключицей и шеей, закрывает глаза и брови сводит уже не от злости, а от ненависти к самому себе. Так еще теплее. Отвратительно. А Андрей продолжает движениями ловкими в рукава обрубки еле живые сувать. Приговаривает, бормочет что-то недовольно. Чтоб о херне не думать, Марат на пальто его смотрит, грязное и мокрое. Изо рта пар начинает идти. — Нам от Вована пипяо. Предвкушает реакцию брата, когда они вдвоем завалятся в нычку общую. — Я на себя удар возьму, а ты стой смирно. Непонятно, когда смирно стоять: сейчас, когда Андрей его вверх тянет, или там, когда их расспрашивать начнут. Но хуле делать, и там, и здесь, Марат готов спокойно постоять, чувствуя на щеке дыхание родное и руки жесткие, крепко торс обхватывающие. Снег в лицо бьет, но держится он стойко. Или его держат надежно, непонятно. Одно волнует: лишь бы Андрей пальто постирал — и без того несолидно выглядит, так ещё и чушпаном считать начнут, оно ему надо...