Последний контракт

"-Сегодня для нашей страны произошло одно из самых важных событий. Берлинская стена, отделяющая и разобщающая наш народ, отныне пала! С сегодняшнего дня начинается новая эра в жизни нашей страны! Германия входит в новую эпоху!" Всего лишь одно чертово сообщение от телевещания. Никто даже представить себе не мог, каким адом обернется это заявление. Я даже не мог представить, на какой рок меня обрекли. Меня зовут Иоахим фон Грейхман, хотя, имя свое я давно уже не называю. Тот вечер был лишь одним из многих, после которых вся моя жизнь пошла наперекосяк. С крахом Берлинской стены, обещающим нам процветание, моя жизнь была разрушена. Мой отец потерял работу, из-за закрытия завода, на котором он работал. По началу я даже не думал о том, что это может обернуться чем-то ужасным. А затем начался форменный кошмар.... Отец много раз пытался заработать деньги, чтобы прокормить нашу семью. Он старался, даже очень сильно старался, но жизнь не была к нему благосклонна. Из-за переработок он умер. Упал на стол прямо на рабочем месте. Отказало сердце. Никакие врачи даже не пытались его спасти, их попросту не было для таких, как мы. Смерть отца, наверное, привнесла большую лепту в становление меня тем, кто я есть. Однако, хах, это даже слишком забавно. Размышляя об этом раз за разом, я приходил к одному и тому-же выводу: мой отец-придурок, пытающийся вырваться из лап жестокого мира, за что и поплатился в итоге. Затем, в след за отцом умер мой младший брат, Йонас. В один день он шел в школу, а на дороге ему попались разъяренные жители запада, рыщущие по городу в поисках чертового здания Штази. По всей видимости, даже маленький ребенок, смиренно идущий по улице как-то мешал этим людям. Йонас не вернулся домой. А через пару дней мы нашли его тело, плывущее по реке. Истерзанное, изорванное собаками. Вот так наш мир принимал к себе детей. Затем, затем умерла моя мать. Уж не знаю, когда и где ей предложили, но она стала наркоманкой. Приходя домой, я чувствовал резкий запах перегара, а после видел слишком довольное лицо матери, глаза которой неестественно дергались. Меня воротило от одного ее внешнего вида, а от развязной и плывущей речи тем более. А затем она умерла: подохла от передозировки алкоголем и наркотой. Я до сих пор помню ее безжизненные глаза, уставившиеся на меня, когда я вернулся с учебы домой. Ее неестественно-бледные руки, которые уже никогда не поднимутся, и ту уродливую улыбку, которую ей буквально сшили наркотики. Вот так, в возрасте двенадцати лет, я остался один: мать подохла от наркотиков, младшего загрызли собаки, а отец умер на работе. Странная судьба, учитывая, что когда-то с войны в Афганистане не вернулся и мой дед, которого я даже не видел ни разу. === Затем, ох, затем я попал в детдом, или, как я его называл, "фабрику боли". Воспитателям сразу не понравилось мое слишком грустное лицо, из-за чего те постоянно пытались заставить меня улыбнуться. Не иронично ли вышло: меня, потерявшего все, заставляли улыбаться незнакомые мне люди. Я не нашел общего языка и со сверстниками: дети жестоки, я давно это понимал. Девчонки в приюте если и были хоть насколько-то добры, то вот мальчишки были страшны. Один парень, Отто, бесконечно задирал меня. Не удивительно: я был щуплым ребенком, слабым. Невероятно худым и болезненным из-за недоедания и нервных срывов. Задирали меня, надо сказать, очень даже часто: бывало, что запихнут мои вещи в печь, а потом они сгорят вместе с едой, из-за чего бит окажусь именно я. Дескать, какой я плохой мальчишка, раз совершил такую глупость и посмел лишить других воспитанников обеда. Разумеется, хотел-бы я высказать им все в лицо, да вот только Отто с легкостью мог разобраться со мной: этот шестнадцатилетний верзила спокойно мог сломать мою шею даже особо не прикладывая усилий. Была у этого места и одна хорошая сторона: девчонка, кажется, ее звали Анна. Не могу вспомнить и как она выглядела, и чем она мне так приглянулась, я вообще не могу вспомнить цвета, которые я видел тогда. Кажется, только она одна была ко мне благосклонна в этом адском месте, словно сошедший с небес в Ад ангел. Но, всему хорошему приходит конец. В один день Анна не пришла на наше место встречи, а после, ближе к полудню, я узнал, что она повесилась. Смотреть на это без истерики было невозможно: такая юная девушка, красивая и стройная, оказалась в объятиях тугой петли, а ее жизнь более не продолжалась. Потом я узнал страшную правду: Отто пробрался к ней в комнату и изнасиловал. Семнадцатилетний верзила изнасиловал пятнадцатилетнюю девочку. Когда я это услышал, то был, мягко говоря, в странном состоянии, как физическом, так и моральном. В тот день, кажется, я впервые за последние года два пролил слезы. После этих слез наступило другое, не менее пугающее чувство: чувство ярости, чувство мести. Мне захотелось сотворить с этим Отто что-то такое, о чем я, скорее всего, пожалею, но мне это просто необходимо. Необходимо заставить этого ублюдка страдать также, как страдал я. И в один день все случилось: в ту дождливую ночь, я прокрался на кухню, взяв оттуда нож. Большой, хорошо заточенный, он был идеален. Мне казалось, что в отблесках лезвия ножа, я видел какую-то тень позади себя. Словно сам дьявол улыбался, направляя мою руку туда, куда ему нужно. Я медленно, идя практически на цыпочках, прокрался к комнате, в которой жил Отто и его ублюдки дружки. Месть моя была страшна: я выхватил нож, медленно подбираясь к кровати одного из мальчишек, Ганса. Медленным шагом, я словно смерть надвигался к нему, предвещая расправу. Что есть силы стукнув его рукой по лицу, я заставил мальчишку прийти в себя. Стоило мальчишке лишь открыть глаза, как я тут-же заткнул ему рот ладонью, после чего сделал удар ножом по горлу. Ганс захрипел, из его горла хлестала кровь. Я продолжал держать горло падали, ожидая, пока его глаза вовсе не закатились от боли. Он подох страшной смертью, и я, даже, казалось, на секунду хотел пожалеть его, но вместо этого лишь сильнее надавил на его рот. Дальше шел второй из кампании ублюдков, Эрвин. Этого ублюдка я знал не понаслышке: именно он кидал мои вещи в печь, избивал девчонок, и был одним из тех, кто также поизмывался над Анной, после чего принудил к тому, чтобы она повесилась. Я быстро подошел к его кровати, и всмотрелся в это безмятежно-спящее лицо. В этот раз я даже не решил будить его перед расправой: я воткнул нож ему в глаз со всей силы, после чего заткнул подходящий крик рукой. Вынув нож, я полоснул по его лицу по меньшей мере восемь или девять раз. То кровавое месиво, в которое его лицо превратилось, я, наверное, должен был запомнить на года. Однако, я забыл лицо трупа в тот-же день. И вот, наконец, я стою прямо над кроватью, на которой спокойным мирным сном дремлет Отто. Этот поганец, который разрушил жизнь многим воспитанникам приюта, но что еще хуже, он пустил Анну в петлю. Именно из-за него мой ангел покинул этот мир. С ним я не церемонился, сразу воткнув нож куда-то в основание руки. Отто заорал как резаный, хотя, хах, почему как? В следующую секунду я тут-же переместил нож к его лицу, полоснув по нему, из-за чего мальчишка закричал еще сильнее. Мне становилось безумно весело, я просто начал бить ножом в разные части тела этого недоноска. Даже когда эта мразь подохла, я все еще продолжал превращать его тело в кровавое месиво. Я даже не смотрел на результат, лишь откинул нож в сторону, после чего, даже не смотря на кровавую баню, вышел через окно. === С того момента в приют я не вернулся. Мои мысли путались в бесконечном цикле само повторов. По сути, не навреди Отто именно Анне, я бы так и оставил бесчинства этой мрази безнаказанными. Все-таки, по своей сути каждый из нас лицемер. Человек пустой, бесцельно существующий. Укутавшись в старое потертое пальто с множеством дыр, я медленным шагом брел по улицам Берлина. В те дни бесконечно и безвылазно шел дождь. Хотя, мир для меня вечно казался серым и черным, но с той резни в приюте в моем спектре появился новый цвет: красный-цвет сочащейся свежей крови. Проходя по городу, я видел их: улыбающихся распутных девок, которые были отдаться любому даже в самой сырой подворотне. Бесчисленные толпы наркоманов, ищущие то тут, то там наркотики. Слышал, как гремят выстрелы из револьвера где-то в домах, или даже за стеной. Я слышал все, но уже ничего не воспринимал. Эта картина была мне привычна, ничего не менялось уже столько лет. Сказать по правде, я и сам не чурался все этих услуг: несколько раз давал шлюхам деньги, после чего те беспрекословно отдавались мне в номерке дешевого отеля. Хотя, зачем я это делал, я даже понять не мог. Я не чувствовал от этого ни удовольствия, ни злорадства. Как будто это было само собой разумеющееся. Как будто все это было лишь неотъемлемой частью мира. Однако, несмотря даже на такие низкие поступки, я никогда в своей жизни не пробовал наркотики. Эта дрянь в свое время сгубила мою мать, так что на этих веществах сразу был поставлен крест. Даже если я и хотел как-то отдаться хоть какому-то наслаждению, то просто снимал шлюху на ночь. Не один, не два, да даже не десяток раз. В свои шестнадцать я ясно осознавал факт того, что в этом мире если ты не показываешь зубы, то ты никто. Я видел их: улыбающихся продажных полицейских, которые когда-то свернули дело о смерти моего брата. Которые когда-то не смогли обеспечить безопасность улиц. Я видел лица жирных толстосумов, разъезжающих в дорогих машинах и смотрящих на все с улыбкой. Улыбкой гнилой, без капли какой-то радости. "Теперь заживем по новому!" гласил билборд невдалеке от меня. Осмотрев все вокруг, я усмехнулся. Разумеется, заживем по новому. Заживем в царстве шлюх и наркоманов. В царстве продажного закона и мнимой защиты. Я видел все эти изменения, мы действительно зажили по новому. Проходя мимо одной улицы, я видел, как развлекаются люди: мужчины прижимали голых девиц к обшарпанным стенам, нещадно долбя шлюх, заставляя тех пошло и развратно стонать. Кто-то валил девок на землю, развлекаясь с ними уже там. Но вот был контингент, который я ненавидел больше всего: мигранты из Африки. Эти черные мрази могли издеваться над несчастными девчушками, раздевая их, а после развлекаясь, как со шлюхами. Со времен резни в приюте, у меня выработалась ненависть к подобным тварям. Все-же, я никогда не смогу забыть Анну. Она была единственным светлым моментом моей чертовой жизни. Единственный человек, который мог показать мне, как хорош этот мир, ушел так рано. Каков у Бога однако ирония. Я видел их, этих мигрантов. Как они приставали к девчушке. Девушка, конечно, пыталась отбиться, пыталась кричать, да вот только эти черные лишь улыбались, пьяно хохоча. Они разрывали одежду на девушке, смотря жадным обезьяним взглядом на ее грудь. Животные, что с них взять. Понимая, что девчушка не сможет постоять за себя, я решил, что пора помочь хоть одной душе на этом свете. Медленно заводя руку за спину, я вынул из кармана старенький Вальтер п-37. Однако, оружие еще стреляло, а значит, что годилось. В ту-же секунду раздались два выстрела, после чего черные мрази улеглись замертво. Девчушка подняла было на меня взгляд, но в этом проклятом мире никто не будет играть в спасителя. Кинув ей пару монет, я молча развернулся и зашагал вперед, продолжая идти по дождливым и мрачным улицам Берлина. === После многих лет скитаний, в восемнадцать я записался в армию ФРГ. Как же я странно чувствовал себя тогда: я иду в армии к западу, который отнял у меня все. Но, я слишком сильно хотел разбираться с наркоторговцами, пусть и не для благо всего мира. Будучи бродягой, я мог быть спокойной пойман полицией, а здесь, здесь в армии мне не грозило ничего. Впервые года за четыре я стал нормально подстрижен. Я уже и забыл, что мои коричневые волосы когда-то были нормальной длины, а не заляпаны в крови и грязи от постоянных перестрелок с отребьем. Впервые за последние годы меня нормально одели. Дали хороший ухоженный серый пиджак, выглаженную белую рубашку, новенькие черные сапоги. Эта повседневная форма стала для меня что-то типа основной, ибо пальто уже протерлось в многих местах, да и старая рубашка уже была порядком мала. В столовой хорошо кормили, что было для меня большой редкостью. Кажется, со времен, когда моя семья была жива, я больше не ел вкусной еды. Попадались конечно дешевые кафешки, но и еда там была под стать цене, дрянной. А здесь, здесь давали достаточно неплохую кашу, пускай и ни без минусов, но мне-бы еще тут жаловаться. Обучение проходило в штатном режиме: подъем, пробежки, упражнения с оружием, отбой. Этот распорядок въелся мне в голову, словно мысль об убийстве всякой падали. Это создавало интересную квинтэссенцию, но она словно была туманна. В казарме кроме меня, было еще несколько десятков юношей, которые записались в войска добровольно. В отличие от приюта, здесь я вполне себе прижился, и даже завел неплохие знакомства с несколькими из своей казармы. Я видел в их глазах горящую решимость, желание отдаться сражениям, желание получить славу. Юнцы, еще не понимали, что это такое. Думали, что станут героями в сияющих доспехах. Дети, что с них взять. Реальность оказалась совсем не такой какой они думали. На дворе был 2010 год. Вот я уже еду куда-то на Stryker вместе со своими сослуживцами. Нас до этого никуда не отправляли, а сейчас сказали, что отправляют на войну с врагом всего мира №1, с терроризмом. Именно в этой маленьком государстве где-то рядом с Россией, покрытой лесами и горами, я получил свое боевое крещение. Мы были всего месяц в этой стране, но увидели слишком много. Сожжённые деревеньки, надписи как на арабском, так и на местном языке. Кучи трупов. Разрушенная инфраструктура. Всё это отпечаталось на мне. Стали всплывать воспоминания прошлых дней, когда я был ещё ребёнком и потерял всё. Вдруг я услышал как, что-то пролетело над броней нашего БТР-а и машина резко остановилась. Аппарель десантного отделения распахнулась и мы схватив свои винтовки выбежали на улицу. Началась стрельба. М2 установленный на нашей боевой машине выпускал очередь за очередью в сторону лесополосы, мы же быстро заняли укрытия в виде камне и складок местности высматривая врага в прицелы своих G36. И тут прозвучал звонкий выстрел из РПГ из-за наших спин и БТР вспыхнул как спичка. Из люка выпрыгнул горящий мехвод и упал на землю и стал кататься по ней пытаясь сбить пламя, но всё без успешно, он сгорел. Началась стрельба со всех сторон. Наша колонна начала огрызаться во все стороны. Очереди автоматов и пулемётов, звонкие как удар плетью выстрелы из снайперский винтовок и взрывы гранат. Хаос в чистом виде, но мне показалась данная обстановка комфортной, пока я видел ужас и страх на лицах парне я чувствовал себя совершенно спокойно. Я без колебаний и не смотря на падающие пули около меня и крики сослуживцев выстрел за выстрелов убивал варваров, что поверили своим проповедникам, что они высшие существа здесь, а все остальные это чернь что должна либо принять их веру, либо умереть. Бой был сложный и трудный, мы потеряли многих, но и забрали ещё больше жизней у этих мерзавцев. Пока все приходили в себя я же просто ходил среди серого антуража смотря на ярко красную кровь, что очень сильно выделялась на фоне всего этого. Ещё в учебке я читал мемуары солдат вермахта, что прошли восточный фронт, но единственная фраза запомнилась мне. "На войне либо ты, либо тебя, другого входа нет". Я уже не помню кто это был, но этой краткой фразой он описал всё. Я увидел как, что-то шевелиться не подоплёку от нашего "привала". Я с точностью определил, что это не наш. Грязная выделяющаяся из далека смесь старой советской формы и гражданской одежды, бликующий стальной шлем советского производства, всё в этом человеке выдавало противника. Не колеблясь я быстрым шагом подошёл к нему и свои тяжёлым сапогом ударил его в челюсть из-за чего тот отрубился. Схватив его за шкирку я приволок его к своим и прилюдно со словами "Грязное животное" перерезал ему глотку ножом, наблюдая за тем как он захлёбывается в своей крови, а после снял кувалду с одной из боевых машин и одним ударом просто уничтожил его черепную коробку превратив её в фарш из костей кожи и мозгов. После всего этого я был уволен из рядов Бундесвера, но жизнь на гражданке была не долгой. Со мной связались люди, очень влиятельные и предложили работу от которой нельзя было отказаться.