Утраченные воспоминания

В силу склада характера Чу Ваньнина вполне устраивала жизнь в глуши, однако он опасался, что общительному и гиперактивному Мо Жаню такая жизнь скоро станет в тягость. Нет, конечно же, Чу Ваньнин без колебаний отправился бы вместе с Мо Жанем, куда бы тот ни пожелал, если бы не опасная и крайне непредсказуемая вторая личность его любимого ученика — Тасянь-Цзюнь, с периодичностью раз в три дня бравшая верх над личностью образцового наставника Мо. Сколько бы ни твердил Чу Ваньнин Тасянь-Цзюню, что любит его и считает их с Мо Жанем единым целым, этот достопочтенный всё равно дико ревновал учителя к самому себе и, будучи не в настроении, давал волю дурным чертам своего характера, из-за чего могли пострадать невинные люди. Чу Ваньнин надеялся, что, если вернуть им обоим все те хорошие воспоминания, высосанные Цветком Вечного Сожаления Восьми Страданий Бытия, из-за переплетенных долгое время частичек души хранившиеся теперь в его собственной памяти, то сердце Тасянь-Цзюня могло со временем смягчиться. Чу Ваньнин мог бы рассказать об этих воспоминаниях, и Мо Жань, безусловно, поверил бы ему, но Тасянь-Цзюнь мог решить, что ему морочат голову, и это было бы совсем не то, что самому вспомнить и вновь пережить эти яркие моменты. Поэтому Чу Ваньнин не видел иного способа вернуть утраченные воспоминания, кроме как дать возможность обеим частям личности своего ученика увидеть их собственными глазами. Он знал о трёх магических техниках, позволявших сделать это. Однако использованное Хуа Биньанем Зеркало Вчерашнего Дня сгинуло вместе со своим хозяином и миром, откуда тот явился. Техника, с помощью которой заклинатели увидели ожившие картины во время пожара, охватившего резиденцию ордена Жуфэн, осталась тайной своего погибшего создателя Сюй Шуанлиня. Однако даже, если бы эти техники и не были утрачены, Чу Ваньнин не стал бы их использовать из этических соображений. Так что ему оставалась освоить лишь ту, которую использовал Хуайцзуй при создании магического свитка, показавшего его воспоминания, и создать свой собственный свиток, заключив в него утраченные воспоминания Мо Жаня. А это значило, что придется идти на поклон к настоятелю Храма Убэй Сюаньцзину и смиренно просить его дать позволение изучить записи покойного Хуайцзуя, надеясь найти там нужные сведения. Чу Ваньнин обладал болезненным чувством собственного достоинства, которое окружающие ошибочно принимали за гордыню. Он не стал бы ничего просить для себя, но ради Мо Жаня был готов переступить через гордость и постараться продемонстрировать настоятелю Храма Убэй смирение — единственное достоинство, которым образцовый наставник Чу никогда не обладал. Поскольку Чу Ваньнин не был заранее уверен в успехе и хотел сделать сюрприз любимому ученику, то приходилось планировать свои отлучки на время, когда активной была личность Мо Жаня, и придумывать множество предлогов, чтобы не брать его с собой и не раскрывать истинной цели своих исчезновений. Для быстрого перемещения приходилось всякий раз вызывать дракончика и всячески его задабривать, чтобы не капризничал и не тратил драгоценное время на препирательства. В первый раз Чу Ваньнин сказал Мо Жаню правду, мол, едет почтить память своего почившего наставника, и еле отвертелся от его компании. В конце концов, убедившись, что учителя не будет подстерегать опасность, Мо Вэйюй отпустил его, хоть и неохотно. Вопреки опасениям, Чу Ваньнина не только беспрепятственно пропустили, но и довольно быстро проводили к настоятелю Храма Убэй. Чу Ваньнин согнулся в предписанном этикетом низком поклоне и произнёс: — Этот недостойный приветствует настоятеля Сюаньцзина. — Полно тебе, поднимись, — махнул ему рукой старый монах. — Давненько же Бессмертный Бэйдоу не выходил в люди… — Тому было множество причин, — чувствуя, что стремительно краснеет, ответил Чу Ваньнин. — Ты не единственный, у кого даосский партнёр по совершенствованию, мужчина, — правильно истолковав причину его смущения, ответил Сюаньцзин. — Я был уверен, что ты примчишься сюда в поисках запретной техники Воскрешения, которой владел Хуайцзуй, сразу после наказания Мо Вэйюя в Цитадели Тяньинь. Наверняка и сейчас причина твоего прихода сюда связана с ним. — Настоятель Сюаньцзин весьма проницателен. Тогда весь мир ополчился против нас двоих, поэтому я считал себя не в праве навлекать гнев людей на кого-либо ещё, — ответил Чу Ваньнин. — Кроме того, сердце Мо Жаня было слишком повреждено, и эта техника вряд ли сработала бы. Сегодня я прибыл сюда, чтобы нижайше просить уважаемого настоятеля позволить мне просмотреть записи моего покойного наставника и поискать сведения об иной технике, которая не является одной из трёх запретных. — Хорошо. Можешь оставаться здесь, сколько тебе понадобится и занять свою прежнюю комнату, — благосклонно согласился выполнить его просьбу Сюаньцзин. — Несмотря на то, что ты разорвал свои отношения с Хуайцзуем, храм Убэй всегда готов принять тебя. — Э-мм, — замялся Чу Ваньнинь не понявший, были последние слова настоятеля проявлением вежливости или же завуалированным предложением присоединиться к Храму Убэй, — я не могу надолго здесь остаться. Мне придётся время от времени отлучаться, а потом вновь возвращаться и продолжать свои изыскания. — Боишься, что твой великовозрастный ученик не сможет ни есть, ни спать без тебя? — усмехнулся Сюаньцзин. — Опасаюсь, как бы тот, чья душа периодически занимает тело Мо Жаня, вновь не натворил бед в моё отсутствие, — признался Чу Ваньнин. — Так взял бы его с собой. — Не могу. То, что я ищу, имеет непосредственное отношение к моему ученику, поэтому я не хочу, чтобы он узнал об этом до того, как мои поиски увенчаются успехом и я преуспею в создании нужного заклинания. — Как знаешь… — махнул рукой Сюаньцзин, давая понять, что аудиенция закончена. — Этот ничтожный благодарит за оказанную ему милость и великодушное предложение, — сказал Чу Ваньнин и, поклонившись, удалился. Он хорошо знал, где находилась комната Хуайцзуя, и в провожатых не нуждался. В этот раз ему удалось разобрать лишь малую часть бумаг Хуайцзуя до того, как настало время возвращаться. И всё равно Чу Ваньнин немного опоздал и застал дома злющего, как сотня демонов Преисподней, Тасянь-Цзюня. — Где ты был? Почему не взял меня с собой? — набросился тот на него. — Посещал Храм Убэй, чтобы почтить память своего покойного наставника, — ответил Чу Ваньнин, решивший придерживаться одинаковой версии для обеих личностей своего ученика. Мо Жань как-то проговорился ему, что помнит кое-что из того, что делал, будучи Тасянь-Цзюнем. А значит, и Тасянь-Цзюнь тоже мог вспомнить кое-что из того, что делал и слышал Мо Жань. — Ну, ладно. Но всё равно тебе не стоило оставлять этого достопочтенного одного, — с нотками явного неудовольствия в голосе произнёс Тасянь-Цзюнь. — Не бойся, я больше никогда тебя не покину, — сказал Чу Ваньнин, обнимая его. — Этот достопочтенный ничего не боится. Просто не хочет, чтобы его человек бродил где-то без него, — проворчал Тасянь-Цзюнь, прижимая его к себе с такой силой, от которой у обычного человека уже хрустнули бы рёбра. — Хочешь есть? — спросил Чу Ваньнин, надеясь отвлечь его. — Я сейчас что-нибудь приготовлю. — Нет, тебя хочу, — пророкотал полный похоти голос, после чего ухо Чу Ваньнина прикусили зубами в самом чувствительном месте, и это тотчас же отозвалось тяжестью в паху. Чу Ваньнин понял, что сопротивляться бесполезно, да, честно говоря, не очень-то и хотелось, поэтому он позволил Тасянь-Цзюню отнести себя на постель и раздеть. В постели этот достопочтенный был ненасытным и уподоблялся хищному зверю, однако это чрезвычайно возбуждало Чу Ваньнина, хоть и приносило ему немало боли и стыда. Тасянь-Цзюнь не успокоился, пока не овладел им несколько раз за ночь и не выпускал из своих объятий весь день. А когда измученный Чу Ваньнин вздохнул с облегчением, решив, что наконец-то сможет поспать, личности его ученика вновь поменялись, и пришедший в сознание Мо Жань, учуяв запах недавнего секса, тотчас же возбудился, и пожелал продолжения. В течение следующего месяца Чу Ваньнин практически не спал, мотаясь между своим домиком и храмом Убэй. Тасянь-Цзюнь становился всё более ревнивым и подозрительным, и успокоить его можно было лишь отдаваясь ему со всей страстью. Мо Жань всё больше тосковал и печалился, и утешать его приходилось тем же способом. Поэтому вскоре из-за растерзанной задницы Чу Ваньнин уже не мог сидеть верхом на драконе, поэтому пришлось, пересилив свой страх, летать, стоя на мече, и читать записи Хуайцзуя, стоя или лёжа. Иногда Чу Ваньнин засыпал над рукописями и просыпался в ужасе, что опоздает вовремя вернуться, и Тасянь-Цзюнь отправится искать его на Пик Сышэн, в храм Убэй или в иное выдуманное для оправдания очередной отлучки место, и наделает там шороху. Но, к счастью, пока обходилось без жертв. Чу Ваньнину удалось обнаружить лишь обрывки записей об интересовавшей его магической технике, но вместе с тем свитком, который использовал Сюаньцзин, они натолкнули его на способ создания собственного. Единственное, что удручало Чу Ваньнина, то, что свиток, требовавший вложения немалых духовных сил, можно было использовать лишь один раз. Поэтому пришлось выбирать, какой из личностей Мо Жаня показать его содержимое. Как бы ни хотелось сделать счастливыми обоих, выбор был очевиден — память Тасянь-Цзюня была практически лишена светлых воспоминаний, поэтому вернуть их ему было намного важнее. Но и Мо Жаня Чу Ваньнин обделять не хотел. Поэтому, после своего возвращения с изготовленным в тайне свитком, он отказался сразу же разделить постель с Мо Жанем, объявив, что приготовил ему сюрприз, который преподнесёт только после ужина. Обрадованный Мо Вэйюй с энтузиазмом принялся за готовку и побаловал шицзуня его любимыми блюдами и сладостями. Незадолго до полуночи, когда должно было наступить время смены личностей, Чу Ваньнин развернул перед Мо Жанем свиток, в котором воспоминания были скомпонованы так, что первым оказалось то, в котором тот с любовью вышивал платок для учителя. Каждый лепесток цветов яблони был тщательно и кропотливо вышит на тонкой белой ткани, чтобы от всего сердца потом преподнести этот подарок. То, как юный Мо Жань сначала неловко дарил платок, а потом, сочтя его недостойным своего прекрасного учителя, едва не отобрал назад, заставило Чу Ваньнина снова умилиться, а Мо Вэйюя — густо покраснеть. — Я попросил учителя вышить для меня такой же платок, как у него, не зная, что это была подаренная мной вещь, — прикрыв от стыда рукой лицо, сказал Мо Жань. — Шицзунь, почему ты сразу не сказал мне об этом? — Я был сбит с толку. Не понимал тогда, почему ты не помнишь. Думал, хочешь получить ответный подарок, сделанный моими руками, — ответил не менее смущённый Чу Ваньнин. — Я считал тебя излишне суровым, но, оказывается, ты всё равно с самого начала очень мне нравился. И как ты терпел мои выходки? Вместо ответа Чу Ваньнин пожал плечами. Плохо терпел, зачастую был слишком суров, дабы никто не заподозрил, что в его сердце зародилась и с каждым днём крепла запретная любовь к его ученику. Тем временем перед Мо Жанем разворачивалась картина одного прекрасного летнего дня, когда они с мамой ещё не голодали и могли себе позволить иногда просто погулять. Мамина улыбка, миска риса, которой их бесплатно угостил трактирщик, стрекозы над прудиком и ощущение счастья — всё это было так прекрасно-щемяще, что Мо Жань зажмурился, пытаясь удержать навернувшиеся на глаза слёзы. — Благодарю учителя за этот бесценный дар, — успел сказать он, прежде, чем наступило время чередования. Открыл глаза уже Тасянь-Цзюнь. — Какого гуя тут происходит? — недовольно спросил он и внезапно утратил дар речи, вновь увидев живой и улыбающейся свою мать. — Это — твои утраченный хорошие воспоминания. Ты всё время допытывался, куда я исчезаю. Теперь можешь воочию увидеть результат моих трудов. Удивлённый Тасянь-Цзюнь смотрел, широко распахнув глаза. Воспоминания раннего детства вскоре сменились картинами начала его жизни на пике Сышэн. — Неужели этим добрым и искренним ребенком действительно был этот достопочтенный? — недоверчиво спросил Тасянь-Цзюнь, глядя на улыбающегося учителю юного себя и ощущая то, что сам когда-то испытывал. — Почему я этого не помню? — Тс, смотри дальше, скоро поймёшь, — поднося к губам палец, сказал Чу Ваньнин. И действительно, вскоре Тасянь-Цзюнь увидел, как пересилив обиду на наказавшего его учителя, он пошёл сменить Ши Мэя, заботившегося о Чу Ваньнине во время длительной медитации последнего. С округлившимися глазами Тасянь-Цзюнь наблюдал за тем, как юный Мо Жань пытался защитить шицзуня от коварного замысла Ши Минцзина. — Грёбаный Ши Мэй! Так он с самого начала хотел навредить человеку этого достопочтенного! — выругался Тасянь-Цзюнь. — А ты защитил меня ценой утраты части своих воспоминаний и человечности. Значит, ты был хорошим человеком, — прокомментировал Чу Ваньнин, после того, как юный Мо Жань, понимая, что ещё слишком не искушён в магических техниках и не сможет противостоять более опытному Ши Мэю, предложил стать заменой учителя и вместо него принять в своё сердце Цветок Вечного Сожаления Восьми Страданий Бытия. — Это лисье отродье всю жизнь водило меня за нос, внушая любовь к себе и заставляя ненавидеть тебя! — возмутился Тасянь-Цзюнь. — Ши Мэю повезло, что он уже умер, иначе бы я убил его и превратил в одну из своих шашек вейци. Нет, лучше бы я оставил его в живых и мучил так же, как тебя в своём дворце… — произнеся последние слова, Тасянь-Цзюнь внезапно осёкся. Опустившись на колени, он неожиданно произнёс: — Учитель, сможешь ли ты когда-нибудь простить меня за это? Чу Ваньнин опустился рядом с ним и, обняв за плечи, сказал: — Ты не помнил, что любил меня, но истинное чувство невозможно вырвать с корнем. Ты думал, что ненавидишь меня, и потому не хотел отпускать от себя. Надменный Наступающий на Бессмертных Император заплакал. — Полно, всё это осталось в прошлой жизни, — принялся успокаивать его Чу Ваньнин. — Я уже сказал тебе однажды, что ни в жизни, ни в смерти, я не стану винить тебя. Теперь ты вспомнил всё и можешь стать тем, кем должен был стать, если бы не этот демонический цветок. — Образцовым наставником Мо? — заставила произнести Тасянь-Цзюня вновь шевельнувшаяся в душе ревность. — Собой. — А учитель по-прежнему останется человеком этого достопочтенного? — Всегда им был и всегда останется, — подтвердил Чу Ваньнин. Он знал, что возвращение воспоминаний может быть болезненным, но не ожидал от Тасянь-Цзюня столь бурной реакции. — На сегодня хватит потрясений, давай выпьем с тобой вина. — Да, точно, побольше вина, — согласился непривычно притихший Тасянь-Цзюнь. Они пили вместе до утра, но хмель их не брал. Вот только у Чу Ваньнина в какой-то момент стали слипаться глаза от усталости и хронического недосыпа, и, опустив голову на стол, он уснул. Когда проснулся, оказалось, что Тасянь-Цзюнь отнёс его в постель и всю ночь бережно обнимал сзади, не решаясь нарушить его сон. И, только убедившись, что учитель уже не спит, Тасянь-Цзюнь повернул его к себе и спросил: — Что шицзунь пожелает на завтрак? — Неужто ты собирался снизойти до стряпни? — удивился Чу Ваньнин. — Нет ничего невозможного для этого достопочтенного, — хмыкнул Тасянь-Цзюнь и действительно приготовил неплохие пельмешки. Лишь убедившись в том, что учитель сыт, Тасянь-Цзюнь убрал посуду и обнял учителя. В этот раз он был необычно нежным и терпеливым: долго выцеловывал все чувствительные местечки на теле Чу Ваньнина и тщательно готовил его, прежде, чем войти. Чёрные глаза Тасянь-Цзюня светились вожделением, но он сдерживал себя, стараясь не причинять боль любимому учителю, и лишь когда приблизился к сияющему пику, то сорвался на бешеный ритм. А после долго зацеловывал синяки и следы укусов, оставленные им в порыве страсти на коже Чу Ваньнина, поглядывая на него виноватым взглядом юного щеночка Мо Жаня. Каким-то непостижимым образом образцовый наставник Мо очнулся в этот раз намного раньше обычного времени чередования. Три дня спустя очередное чередование личностей не наступило. Вот только теперь в образцовом наставнике Мо периодически проглядывали черты характера и повадки Тасянь-Цзюня. Чу Ваньнин понял, что жизненные пути обоих, переполненные страданиями и испытаниями, привели их к этому моменту — моменту слияния их личностей, когда они стали неотделимыми частями друг друга. *** После того, как Мо Жань, аки Тасянь-Цзюнь, вернул свои утраченные воспоминания, он и Чу Ваньнин стали ещё более прочно связаны друг с другом. Теперь они могли вспоминать прошлое и делиться своими мыслями и эмоциями. Чу Ваньнин наконец-то понял, что нужно больше говорить о своих чувствах и потребностях, и стал более открытым. Между ними больше не осталось недоговорок и недопонимания. Мо Жань благодарил Чу Ваньнина каждый день за то, что тот помог ему восстановить прошлые воспоминания и позволил стать тем, кем он должен был быть. Учитель, в свою очередь, благодарил ученика за его преданность, стойкость и готовность прощать себе и другим. Тасянь-Цзюнь был благодарен каждый день за то, что его путь пересекся с путем Чу Ваньнина. Он не переставал изумляться его мудрости и самоотверженности и научился доверять любимому. Он чувствовал, что они созданы друг для друга, и никакое испытание больше не сможет их разлучить. Вместе они совершенствовали свои навыки и странствовали по миру боевых искусств, помогая тем, кто нуждался в защите, и сражаясь с теми, кто злоупотреблял своей силой. Они были неразлучны. Их сплочённость и преданность друг другу делали их непобедимыми. Они прошли множество испытаний и сражений, выходя из них более сильными и мудрыми. Но самым важным как для Мо Жаня, так и для Тасянь-Цзюня, была возможность проводить время рядом с Чу Ваньнином, общаться с ним, слушать его советы и учиться у него, несмотря на то, что он видел в своём учителе не только мудрого наставника, но и возлюбленного, за которым так долго скучал и которого так сильно любил. Они продолжали странствовать по нижнему и верхнему миру, помогая тем, кто нуждался в помощи. Их слава росла, все знали о бесстрашии и мощи этой непобедимой пары. Повсюду, где появлялись, они приносили мир и спокойствие, вселяя в сердца людей веру в справедливость. История образцового наставника Чу и образцового наставника Мо стала легендой, передаваемой из поколения в поколение, а их имена стали символами надежды и света.