Цена одной ночи

Юнсу лежал в бассейне. Он прислонился к бортику, выйдя наполовину. Его бледная рука наполнила вином бокал. Алая жидкость напоминала цвет самой заветной крови. Её обладательница так забралась в подкорки его сознания и пустила свои корни настолько глубоко, насколько это было возможно. Как бы сильно не хотелось признаваться, Юнсу был без ума от неё. От Хан Чэа. Эта смертная. — Неужто заявилась? Юнсу и не нужно было оглядываться. Неуверенные шаги и запах выдавали владельца с потрохами. — Соскучилась? — вампир прекрасно знал, как вывести девушку из себя. — Кто? Я? Да ни в коем случае! — давится дивой Чэа, гордо отводя взгляд как можно дальше. Полуголый вампир, не поспоришь, был горяч. «И как ему в голову такое пришло? Совсем, что ли?» — мысли шли хаотично, пока Юнсу не вышел из воды. Чэа почувствовала, как щёки начали пылать с каждым его шагом. — Кто у нас тут залился краской? — вампир склонил голову вбок, искренне наслаждаясь видом Чэа; пальцы её рук едва заметно дрожали, время от времени теребя край кофты, на бледных щеках появился румянец, придавая живой вид, и… она прикусывала поблёскивающую от бальзама губу. Вампир сам не заметил, как облизнулся, стоило лишь взгляду за них зацепиться. Покоя не давали вопросы: какого вкуса бальзам для её губ и какие они без них? Чэа не знала, как быть. Одно воспоминание, что она была на грани смерти, так и заставляло волосы встать дыбом. И всё это было из-за этого монстра, что сейчас таращился на неё. Кровосос, показавший возможный исход её будущего, являлся исчадием ада. Самым настоящим демоном, которому отчего-то хотелось доверять всей душой. «Ты спятила, Чэа!» — мысленно обругала себя она, пока не сделала глубокий вздох. Чэа взяла себя в руки и взахлёб выпалила причину своего визита: — Я хочу, чтобы ты отпустил меня и… — И? — И хочу, чтобы ты стёр мои воспоминания. Вампир ненадолго задумался. — Договорились, но всему есть цена. Юнсу начал шагать к Чэа, а та в свою очередь шла назад. — Какую цену ты готова заплатить, Хан Чэа? — Юнсу прижал Чэа к стене. Они находились так близко, что вампир мог ощущать каждый вдох и выдох смертной и даже ритм учащённого сердцебиения. Их лиц разделяли жалкие миллиметры, отчего девушке стало некомфортно, и она перевела взгляд на бассейн. — С тобой невозможно договориться, — выпалила она вдруг и собралась уйти, если бы не хватка на запястье, остановившая её. Чэа разразилась негодованием и уже хотела бросить пару «ласковых», но была опережена. — Почему же? Я только за, но тебе нужно выполнить небольшую просьбу. — И какую? — пытаясь унять свой гнев, спросила она, вырвав свою руку из чужой хватки. — Переспи со мной, — от подобного заявления у Чэа глаза полезли на лоб. — Никогда! — доведённая до белого каления тем, кто пытался вскружить ей голову (и по правде успешно), Чэа вышла из себя. — Ты чёртов извращенец! Она собралась снова уйти, но слова вампира заставили замереть, так и не дотянувшись до ручки двери: — Чего уж тебе терять? Одна ночь это ничто для получения свободы. К тому же, ты забудешь о нём. Если так подумать, то действительно… Чэа словно застыла, почувствовав, как воздух вокруг стал гуще, тяжелее, будто тянул к полу её дыхание. Его слова звучали медленно, обволакивающе, каждое скользило по коже, как холодная капля воды, упавшая с кромки бассейна. — Забудешь… о нём, — повторил Юнсу чуть тише, почти шёпотом, но от этого фраза лишь набрала вес. Чэа резко подняла на него взгляд. Серые, почти прозрачные глаза вампира казались глубже ночи, полной неизбежных решений. И в них не было сожаления, не было сомнения — только холодная уверенность хищника, который уже знает исход охоты. — Ты… отвратителен, — произнесла она, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, но выдала себя едва заметная дрожь на последних словах. Юнсу склонил голову чуть набок, прислушиваясь к её сердцу. Вены на шее пульсировали учащённо, и он уловил ритм — быстрый, сбивчивый, противоречивый. Ему казалось, что сама её кровь спорит с её разумом. — Может быть, — мягко согласился он, и едва заметная, хищная усмешка скользнула по его губам. — Но это не мешает тебе дрожать не только от злости. Чэа резко отвернулась, будто эти слова обожгли кожу. — Ошибаешься, — ответила она, чуть сжав пальцы в кулак. — Ах, правда? — его голос был бархатным, чуть насмешливым, но в нём звучало что-то почти усталое, как будто даже он сам утомлён собственной игрой. — Так почему же ты пришла ко мне? Чэа сглотнула, но не ответила. Вода в бассейне отражала свет ламп, разбрасывая по стенам дрожащие отблески. Казалось, они заперты в этом зыбком полумраке, где каждый шаг, каждый вдох обретал ненужную, болезненную значимость. Юнсу медленно подошёл ближе, сокращая расстояние так, что она ощущала исходящий от него прохладный запах — смесь ночного воздуха и вина, только что налитого в бокал. Чэа осознала, что снова отступает, и остановилась, едва не упёршись спиной в холодную стену. — Ты же понимаешь, — произнёс он тихо, почти у самой её щеки, — память нельзя стереть бесплатно. Чэа сделала вдох и встретила его взгляд. Он был слишком близко, слишком… неправильно близко. Её сердце стучало так, что казалось, его слышит весь мир. — Это… — она запнулась, пытаясь подобрать слова, — это неправильно. — Конечно, — согласился Юнсу, облокотившись ладонью о стену у её плеча, словно запирая её пространство, но не касаясь. — Но разве это остановит тебя? Она зажмурилась, будто собирая силы. — Ты думаешь, я соглашусь просто потому, что ты… — Чэа сделала паузу, чтобы не позволить голосу сорваться, — потому что ты красив? Её слова повисли между ними, острые и уязвимые одновременно. Юнсу чуть приподнял бровь, но в его взгляде не было легкомысленной усмешки, к которой Чэа привыкла. Наоборот — он будто стал серьёзнее, взгляд потяжелел, словно он и сам не ожидал услышать это от неё. — Нет, — сказал он наконец, почти беззвучно. — Потому что ты хочешь забыть его. Чэа сжала губы так сильно, что почувствовала металлический привкус крови. Эти слова были правдой. Слишком правдой. Внутри Чэа всё гудело, будто кровь текла быстрее времени. Казалось, её собственное сердце выстукивает предательский ритм, выталкивая из груди остатки здравого смысла. Юнсу не торопил её. Он лишь стоял рядом, склонив голову чуть вбок, и смотрел на неё так, как хищник смотрит на добычу, но — странно — не спешит её коснуться. Его глаза, холодные, словно отражающие воду ночного бассейна, заставляли её сердце сжиматься сильнее, чем угрозы и шантаж. — Ну что, Хан Чэа, — его голос был низким, тихим, бархатно опасным. — Готова платить цену? — Это… — она сглотнула, чувствуя, как пересохло во рту. — Это неправильно. — Всё, чего ты хочешь, неправильно, — ответил он, приближаясь. — Забвение не бывает чистым. С каждым его шагом к ней всё сильнее пахло холодной водой и вином. Чэа пыталась удержать взгляд, но пальцы предательски теребили край кофты. Она чувствовала, что отступать больше некуда, потому что спиной уже упёрлась в холодную плитку стены. — Ты боишься меня, — тихо сказал Юнсу, почти касаясь её лица дыханием. — Разве… не должна? — выдохнула она и не заметила, как голос сорвался. Он не ответил сразу. Вместо слов, Юнсу провёл кончиками пальцев по линии её запястья — осторожно, едва касаясь. Чэа вздрогнула, но не отдёрнула руку. — Должна, — признал он. — Но почему-то не уходишь. Это было правдой. Когда он коснулся её подбородка, заставляя поднять взгляд, Чэа ощутила, как будто мир вокруг провалился куда-то за грань реальности. Остались только его глаза, блеск капель воды на его коже и собственное дыхание, сбившееся до тихих, неуверенных вздохов. — Последний шанс передумать, — сказал Юнсу, глядя прямо в её лицо. Голос его был уже другим — ниже, грубее, с едва заметной хрипотцой, от которой по позвоночнику пробежала дрожь. Чэа молчала. Ответом было её медленное, неуверенное движение — она перестала упираться, позволив ему быть ближе.

***

Всё случилось не сразу. Юнсу не спешил, словно намеренно растягивая каждую секунду, чтобы она запомнила их. Его руки были холоднее, чем хотелось бы, но от этих прикосновений кожа будто вспыхивала. Контраст между ними — его ледяная кожа и её горячая, живая — был почти болезненным. Он следил за каждым её движением, каждым вздохом, каждым стоном, словно отмечал про себя все границы, которые она ещё не пересекла. А Чэа, сама не понимая, когда, перестала сопротивляться — её пальцы уже вцепились в его плечи, словно ища опору, которой не существовало. — Чэа, — впервые за всё время он произнёс её имя так, будто оно значило больше, чем просто звук. И это её сломало. Мир сузился до точек соприкосновения. До шёпота на грани слышимости. До бешеного стука её сердца, к которому Юнсу, казалось, прислушивался каждым нервом.

***

Ночь прошла не в словах, а в дыханиях, в паузах, в замирании времени между ними. Он был хищником, но сдерживал себя так, как будто боялся разрушить её — а она, смертная, не понимала, как можно хотеть одновременно бежать и оставаться. Когда всё стихло, Чэа лежала, чувствуя, как подрагивают пальцы, и не знала, что сказать. Юнсу сидел рядом, опершись на локоть, и смотрел на неё — взгляд был не холодным, но и не тёплым. Сложным. — Теперь, — произнёс он негромко, — ты будешь помнить только меня. Чэа не ответила. Её дыхание ещё не восстановилось, а мысли — тем более. Но она знала одно: забвение, которого она так хотела, уже не имело смысла. Юнсу не спал. Он и не нуждался во сне — но этой ночью, впервые за долгое время, его мысли не были ясны. Рядом, в мягкой тени полупрозрачных занавесей, лежала Чэа. Волосы её растрепались, дыхание стало глубоким и тихим. Она уснула, как устают смертные после бури, — обессиленная, но спокойная. Её щёки ещё сохраняли следы румянца, губы — припухлость, а на ресницах дрожали остатки недосказанности. Она выглядела так живо, что это само по себе раздражало Юнсу: он, хищник, холодный и безвременный, рядом с ней ощущал себя слишком… настоящим. Он провёл пальцами по её плечу, осторожно, будто боялся разбудить. Контраст был всё тем же — её кожа тёплая, его — холодная. И всё же она не оттолкнула его. Наоборот: даже во сне её ладонь прижималась к нему, как будто искала защиты там, где не должно было быть ничего, кроме опасности. — Глупая, — прошептал он, едва слышно.

***

Когда Чэа проснулась, утро было ещё серым, а за окном лениво тянулся туман. Первое, что она почувствовала, — тяжесть взгляда. Юнсу сидел в кресле напротив, одетый, спокойный, с бокалом вина в руке. Он не сводил глаз с неё. — Ты смотришь так, будто я твоя собственность, — хрипло сказала Чэа, закрываясь одеялом. — А разве это не так? — его улыбка была тонкой, хищной, но в глазах мелькнуло нечто иное, слишком быстро, чтобы она могла понять. — Мы договорились, — напомнила она, пытаясь собраться. — Ты стираешь мои воспоминания. Юнсу отставил бокал и поднялся. Его шаги были тихими, но в каждом — безмолвная власть. Он подошёл, наклонился, и их лица снова оказались слишком близко. — Я помню, — сказал он. — Но почему-то не хочу. — Это не было частью сделки, — Чэа резко подняла глаза. В них — страх, но и вызов. Юнсу замолчал. Долго, так, что напряжение стало почти невыносимым. А потом тихо, почти с сожалением, произнёс: — Вот в этом и беда, Хан Чэа. Ночь можно прожить один раз. Но забыть её — невозможно. Он провёл рукой по её щеке, и в тот миг она поняла: он не сотрёт её память. Никогда.

***

Чэа вышла из дома только к полудню. Солнце било в глаза, и воздух показался ей слишком ярким, слишком живым после той тьмы, в которую она окунулась. Но, идя по улице, она вдруг заметила: в каждом зеркале, в каждом отражении, даже в витрине магазина, ей чудился его взгляд. Свобода, которую она хотела купить, обернулась новой клеткой. Не в кандалах, не в заклятиях — а в самой памяти, в теле, в сердце. А Юнсу, оставшись один, вновь налил себе в бокал вина. Алое, густое, оно напоминало ему её румянец. Он сделал глоток и тихо усмехнулся. — Теперь ты моя, Чэа. Даже если сама этого не признаёшь. И в этом смехе не было победы. Лишь странное, хищное смирение с тем, что он тоже стал её пленником.