Польза плохого сна

Сначала маленькому Кэйе, не привыкшему жить в особняке Рагнвиндров, да и в целом быть мнимой частью Мондштадта, снились кошмары и это можно было понять. Совсем ещё мальчишка, которого подобрали у обочины средь ливня и грозы, весь в грязи, напуганный громкими раскатами полос по небу, неизвестностью будущего, разбитыми ожиданиями, неудивительно, что он был, как зашуганный котёнок. К этому можно привыкнуть, научиться справляться. Они к этому привыкли, они научились. Просыпаться по ночам от криков, почти визгов, мольб не убивать, а потом прижимать к себе трясущееся небольшое тельце, обмякающее в руках моментом, поглаживая по синей макушке заботливо. — Я тут, — шептал Дилюк, пока не прекращались всхлипы в его ночную рубашку. После этого они вдвоём тихонько засыпали беспокойным сном, зато вместе, зато плохие сны в такие ночи больше не беспокоили – до следующей, конечно же. Несмотря на это, сначала было очень тяжело. В первый раз вскочил весь дом, перепуганные, что случилось что-то опасное для жизни, ринувшись в комнату нового жильца особняка всей толпой, они встретили там только вздрагивающий кокон одеяла в свете тусклой свечи. Проснулся даже старший Рагнвиндр, которого кокон одеял встретил трясучкой и всхлипами. Крепус тогда немного расстроился, вроде именно он приютил мальчишку, а он так его боится. Аделинде оставалось лишь подбадривающее "Малыш просто к Вам не привык". Подпустил к себе Кэйа только Дилюка, который оказался слишком смелым и любопытным, несколько обеспокоенным, и в принципе скакал вокруг толпы жильцов и рабочих туда-сюда, в надежде что-то разглядеть, понять, что произошло. Хоть младший Рагнвиндр и сам был слегка перепуганный этой ситуацией, всё равно кричал: "Дайте я попробую!!!". Он с аккуратностью ювелира подошёл к закрытому ото всех крепостью одеял, тихонько поглаживая маленькой ладошкой по спине. — Кэйа, это я, Дилюк, всё хорошо, всё закончилось, здесь ты в безопасности, — несколько пар глаз наблюдало за шёпотом, пока из-под одеял не высунулось красное-красное от слёз и жары под пухом личико. Рагнвиндр-младший обнимал мальчишку, прикрывая спиной от лишних взглядов, беспокойство которых сменилось умилением. Аделинда очнувшаяся первая, момент не для стольких глаз, шикнула на слишком зазевавшихся работников – вытирающих почти слёзы от чувств, – потом совсем рабочей улыбкой обернулась к Крепусу лишь для того, чтобы протянуть ему платок из передника, который в спешке натянула и сказать следующее: — Я думаю нам стоит их оставить, господин, — старший Рагнвиндр утирал почти нелепую слезу в уголке глаза, отступая к лестнице. Главная горничная, тепло улыбнувшись Дилюку совсем нерабочей улыбкой, прикрывала дверь комнаты. Впоследствии Альберих, уже будучи рыцарем, которому по службе зачастую приходилось ночевать вне дома, – и не обязательно даже в здании – в конце-концов научился справляться со своими кошмарами и не кричать по ночам истеричным страхом, только ходить беспокойной фигурой по периметру лагеря, обдумывая в попытках успокоиться. ( — Кэйа? — сонный голос лепечет из импровизированной палатки, вытягивая руку прямо под дождь, чтобы схватить за штанину. Названный ощутимо вздрагивает от неожиданности, поглощённый в свои мысли, он даже пугается. А потом мягко так улыбается, присаживается на корточки перед совсем сонным Дилюком, вот-вот снова провалится беспокойную дрёму. С непромокаемого капюшона капает на чужой высунутый нос, Рагнвиндр-младший ожидаемо хмурится и фыркает, до чего же милый и забавный, Кэйа почти не выдерживал. — Мне не спится, провожу время с пользой, нет повода для беспокойств, — заверяет Альберих своего капитана, пока тот лишь в непонимании (не понял, значит не слышал) кивает и сразу же отрубается, так и не выпустив из ладони штанину.) В подростковом возрасте вместе они почти не спали. Детская привычка – скорее даже само собой разумеющееся – не то чтобы добровольно хотела проходить, но её силой прогнали взрослые со своим "не положено так, чтобы два взрослых парня вместе в одной кровати спали". Сначала было обидно, почти до дрожащих губ (так по-детски, но это имело для них значение, чувство защищённости и комфорта), а потом Дилюк стал капитаном кавалерии, и у них значительно убавилось совместное времяпровождение, появились обязанности. Оба были в своих заботах, заложниками новоприобретённых должностей. Пришлось привыкать. В конце-концов стало не совсем до этого, как только голова касалась подушки, либо хоть немного чего-нибудь похожего, организм сразу врубал режим сна щёлкнувшим рычагом. Однажды это правило не сработало. В особенно тяжёлый день после слегка неудавшейся миссии от магистра, с которой они вернулись и так вернулись побитые и уставшие. Так ещё и сильнее всего досталось капитану кавалерии, а его скромному подчинённому – Кэйе Альбериху – приснился очередной и совершенно внезапный кошмар. В этой почти безмятежной патоке мирных дней Мондштадта, он несколько подзабыл, что такое кошмары, что такое бывает, приходили они редко, но, как говорится, метко. Сильный удар руки стража руин, который прошелся аккурат над головой Дилюка Рагнвиндра, во сне размозжил мозги по старой плитке руин прошлого, а Кэйа... Кйэа был весь в его крови, с ног до головы. Смотрел на дрожащие руки и заплывшие красным белки глаз чудом не оторвавшейся от тела головы. Альберих чувствовал себя просто обязанным проверить Дилюка, увидеть, как чужая грудь мирно вздымается во сне. Что он жив, что он в безопасности, что он с ним. Что Кэйа не запачкан его кровью. Тихонько скрипит дверь соседней комнаты, он был достаточно аккуратен лишь для того, чтобы увидеть младшего Рагнвиндра за столом под слабым светом тлеющей свечи, чиркающим что-то в бесполезной документации. — Кэйа? — капитан кавалерии отрывается от выполнения своих прямых обязанностей, смотря на названного брата несколько удивлённо (или он был просто дезориентирован во времени и пространстве, настолько ушел в свои мысли). — Ты не спишь, — Кэйа моргает единственным глазом, он почему-то забыл о зачатках трудоголизма у Дилюка – кажется, это нечто наследственное, – что названный брат может и не спать вовсе, а заниматься этим... Альберих фыркает и без стеснения проходит вглубь комнаты к письменному столу своего занятого названного брата, облокачиваясь на край мебели, смотрит на Дилюка сверху вниз с некоторой претензией. — Да вот, пишу отчёт магистру о том, как близок я был к смерти, — он зевает посреди фразы, даже не прикрывая рот. Его тон звучал так легкомысленно, чуть ли не смешок, словно его смерть – это ерунда. Будто "Рассвету" есть в чьи руки перепадать, не Кэйе же отдавать наследие великих Рагнвиндров, верно? Словно для Мастера Крепуса, Аделинды, в конце-концов Джинн и Ордена смерть Дилюка Рагнвиндра – сплошное ничто. Словно для Альбериха он ничего не значит... Будто для самого Дилюка это новость о том, что он слишком слаб раз мог допустить возможность такого исхода событий, аспект самоуничтожения. Видимо напуган был лишь Кэйа. — А ты чего не спишь? — спрашивает Дилюк, потирая уставшие глаза ладонью, ну... Это совсем никуда не годится, он так себе всё зрение попортит. — Адреналин стучит по вискам, да и знаешь день выдался достаточно... — делает паузу, подбирая подходящее цензурное выражение, — будоражащий, — хоть он и не готовил определённую речь, чтобы объяснить свою совсем не внезапную бессонницу (одну бестолковую синюю макушку просто забыла посетить мысль о возможном бодрствовании брата-трудоголика), но было достаточно его превосходного умения не только лгать в любых ситуациях, плести чушь за считанные секунды, но и недоговаривать. Кэйа же не сказал неправду? Просто он просто не договорил правду. Улыбка уставшего тут же сползла с крайне прелестного лица напротив, наоборот стало вдруг обеспокоенным, чего Кэйа ну никак не хотел допускать. — Тебе приснился кошмар? — Дилюк нащупывает его опущенные вниз холодные ладони, сжимая слегка своими тёплыми-тёплыми и взгляд его такой... Нежный. Попадание в яблочко. Кэйа вытягивается струной словно он среди огромной аудитории Ордо Фавониус и магистр Варка прознал, кто именно подсунул старому капитану шестой роты гидро слайма в кабинет. Он открыл рот, чтобы продолжить убеждать Рагнвиндра-младшего, что всё в порядке, как Дилюк хмурится и прерывает его: — Ты можешь врать кому угодно, но только не мне, — говорит тот крайне серьёзно, прижимаясь к животу Альбериха, выше дотянуться просто не мог, а так было удобно и приятно, пока Альберих чувствовал себя несколько потерянным. — Да, мне приснился кошмар, — хмыкает Кэйа, сдавшись под напором слишком нежного названного брата, гладит своей ладонью чужие мягкие волосы и он правда готов душу продать лишь бы такие моменты никогда не кончались. К сожалению, ничего не вечно, как и его самая страшная тайна, о которой Кэйа врал всегда и всем. Дилюку в лицо молчать о том откуда и кто он – было больнее всего. Было бы легче заподозри он что-то и сожги его пламенем правосудия? — Ты можешь рассказать мне о нём, тогда он никогда не сбудется, — Дилюк встаёт, треща своими костями, будто он не шестнадцатилетний юноша, а старый дед, с которого валится столько праха, что приходится ходить за ним с веником. Капитан берёт за руку своего верного подчинённого и ведёт его к большой кровати, надавливая на плечи, чтобы такой растерянный Кэйа в ночной рубахе и штанах сел на край и смирно ждал. — Что ты собираешься делать? — спрашивает Кэйа, на лишнее не надеясь, потому что обычно на этом они расходились по комнатам, последние года три так точно. Альберих никогда не рассказывал о сгоревших залах родины, пощёчинах Мондштадта и гильотину жизни, даже если это вообще что-то за гранью возможного для города свободы. Тем более не рассказывал про свои сны, которые являлись уродским отражением его переживаний. — Я собираюсь ложиться спать, у тебя есть на этот счёт претензии? — он улыбается, когда скидывает с себя домашнюю рубашку, надевая более свободную – ночную, нелепо прыгает в одной штанине брюк. Кэйа тактично отворачивается, чувствуя дискомфорт в зоне живота и подозрительную теплоту на коже щёк, всё же Рагнвиндр был слишком красив и хорошо сложен, но пока слишком рано признавать это в таком ключе. — Нет, никаких претензий, — Альбериха за плечи роняют на кровать, а Дилюк падает рядом, обволакивая своим уже приятным теплом в крепких объятиях. — Спокойной ночи, Кай, — желает младший Рагнвиндр, мирно прикрывая глаза. Будто нигде в Тейвате спокойнее места ему не найти, только рядом с ним. Это отдаёт под рёбра уколом боли, одновременно, словно под языком таблетка счастья. Альберих не совсем понимает, что ему чувствовать, когда чувствует как развязывается узел скованности. Когда он понимает, как скучал по тому, чтобы вот так лежать с названным братом, дышать запахом комфорта и костра. — Мне приснилось, что тот удар прошёлся не по хохолку твоих непослушных волос, а по... По голове, — прохрипел Кэйа совсем не своим голосом, что под конец стал почти неслышным, — я был весь в твоей крови... — он хватался за названного брата, как утопающий за соломинку, пока уголки губ изгибались в гримасах не слишком приятных. — Я рядом, Кай, — шепчет Рагнвиндр в тишине комнаты и шуршании одеяла у ног. Звучат короткие тихие-тихие всхлипы, о слабости Альбериха они обычно не говорят. Даже если Дилюк не считал это слабостью. Кэйа почти не показывал, что может быть уязвим, при этом несмотря на то, что названный брат никогда не осуждал и после не глядел вслед, как на последнего слабака. — Я ни за что тебя не брошу, — еле шевелит губами в ухо уткнувшегося в рубаху на бледной груди. Альберих знает, что это пустые обещания, наглая ложь, ничто не вечно и безмятежность жизни кратковременней мук, так было всегда. И Дилюк тоже знал об этом, он не был слепым в своём завидном положении, ощущал, что пол под ним из сгнивших досок треснет рано или поздно и он свалится. Они оба видели смерть, как в один момент она забирает попавшего под руку. Но именно в этот момент им двоих хотелось верить в бесконечность их союза. И Кэйа верил. Пока закрывал глаза, ощущая как на щеках оставались короткие горячие поцелуи. Они уснули вместе, будто снова были детьми и спали до самого утра, не вскакивая среди ночи от тревог. Кэйа не верил. Пока пропускал меж изуродованных битвами пальцев пряди алых жёстких и до сих пор непослушных волос. Обладатель этой роскошной гривы лежал к нему спиной, к слову, это не было чем-то удивительным или из ряда вон выходящим, привычность. Кэйа не верил. Кэйа размышлял, о том, что возможно эта порочная связь началась именно после того случая, во всём виноват тот сраный кошмар. Нет, серьёзно, он с особым недовольством пнёт ту заросшую зеленью груду металла, а потом заставит Альбедо растворить её в одной из своих химических жиж. — Вроде бы дух выбивали из меня, а спишь без задних ног ты, — фыркает Кэйа, и еле сдерживая желание пощипать чужие щёки в порыве детского раздражения, он позволяет себе полюбоваться до преступного красивым профилем – он не был слепым, идиотом, не любил обманывать себя, чтобы отрицать это – спящего, прежде чем тяжело вздохнуть и неловко скатиться с кровати. — Плохой из тебя любовник, — бросает Альберих, потирая свою больную поясницу, после чего подцепляет нелепый мех с пола, зевает и уходит полностью одетый, приведённый в порядок, словно и не раздевался вовсе. Дилюк закрывает лицо ладонями, уставше стонет, свет из открытого окна светит прямо в глаза, Кэйа, как всегда, не закрыл за собой шторы, чтоб его. С Альберихом всегда было сложно, а Дилюка всё равно и до сих пор беспокоило, мучается ли он по ночам от кошмаров, раз сбегает каждую их совместную ночь. Рагнвиндр не успевает глаза открыть, как капитан уже уходит – зачастую через окно, что было неудивительным для такой экстравагантной личности, но раздражало достаточно, чтобы жаловаться, – либо он просыпался, а рядом видел только холодную постель. Это несколько обижало, несколько расстраивало, одиночество в такие моменты подскакивало неприятным стуком сердца и осознанием, мыслями в черепной коробке. Конечно, он не признается в этом никому, даже себе. Дилюк просто наблюдал за тем, как капитан бегал по комнате и собирал собственные вещи. Полотенце на его голове каждую секунду развязывалось и падало с головы; не то, чтобы самого Кэйю напрягало его постоянно поправлять. Казалось, словно он спешил на службу, на деле же не было и четырёх утра, а Альберих уже заведённой пружиной пытался сбежать куда подальше от своего бывшего названного брата. — Неужели бесполезные рыцари нуждаются в своём капитане средь ночи? — за окном только-только отражались зачатки рассвета, а сам Дилюк, кажется, выглядел слишком безмятежно в этом хаосе, что было совсем ему несвойственно, обычно он сам нёс хаос, в этом они с Кэйей были похожи. — А потом ещё и я плохой любовник, видите ли, — фыркает он, переворачиваясь со спины на бок, наблюдая за растерянностью Кэйи. О, это вытянувшееся лицо выглядело достаточно забавно и мило, чтобы вкус победы чувствовался в собственной ухмылке. Пробить Альбериха на удивление сродни убить стража руин голыми руками или тупым ножом для писем. Но что удивляло сильнее – неужели Кэйа действительно не догадался, что он тогда не спал? — Маргарита снова потеряла свою любимую кошку. Какой из меня рыцарь, если я проигнорирую даму в беде? — он подцепляет с оконной рамы ботинок, совершенностью нелепой натягивает его и топчется по белому подоконнику за неимением ложки для обуви. Дилюк его почти ненавидит. — Не серчай, братец, — кидает тот, отдаёт честь и, прежде чем его неудавшийся любовник вспыхнет агрессией, в лицо полетит подушка и порция ругательств, он тактично покидает винокурню через многострадальное окно второго этажа. Как объяснять горничным пятна обуви на подоконнике? Ничего нового. Дилюк его ненавидит. (Дилюк его любит.) Всё снова шло не по плану. Рагнвиндр, перепуганный, очнулся средь ночи, кровать рядом была снова холодной, но что важнее, снизу звучал истошный крик испуганной горничной. На нём, как всегда, не оказалось ни единого куска одежды и пришлось брать с пола что нашлось, вряд ли нарушителя спокойствия побеспокоит в каком именно состоянии его одежда, хуже будет, если выбежит без неё (тогда даже самый отпетый грабитель будет достаточно смущён, чтобы вернуть всё украденное в руки, вот только сам хозяин не готов был так позориться даже перед нарушителями спокойствия). (Что важнее, он даже не принял во внимание побрякушки на синих одеждах, об которые запнулся и чудом не сломал.) Он вылетает на кухню, чудом не собрав задницей ступени. В руках наперевес двуручный меч, и Дилюк почти собирается атаковать без разбора спросонья, как перед ним до боли нелепая картина, от которой весь страх, что бурлил секунду назад, тут же исчез, а осознание заставляло сдерживать смех... С трудом, с большим трудом. Кэйа, стоящий у самой ближней к стенке столешницы, у ног которого валялись всякие столовые приборы и рассыпанные специи – их было даже чуточку жаль, сумерские, хорошие, – был перепуган не меньше Моко, чья лампа освещала потерянное лицо капитана и его крайне неловкое положение, которое он так старательно пытался скрыть... В чём мать родила. Двуручный меч тут же испаряется золотым свечением, Дилюк правда всё ещё старается не смеяться и найти логичное объяснение. Неужели он спал с поехавшим крышей капитаном кавалерии? Честно, Рагнвиндр даже не будет удивлён. А может он выпил и ему снится это в бреду? — Ну-ка, что здесь происходит?! — звучит вдруг строгий голос Аделинды позади их с Моко спин, последняя коротко вскрикивает ещё раз и смотрит на главную горничную, как Барбара на статую Барбатоса, в самом деле. — Я услышала шум, подумала, что Хилли снова не идёт спать, ой... — молоденькая горничная мнётся с этой лампой, сжимая её в своих небольших ладошках, Кэйа сзади очень откровенным взглядом просить главную горничную помочь. — Я поняла, — выдыхает устало и серьёзно Аделинда, кидая злобные взгляды на загнанного в угол капитана. — Быстро в кровать, и чтобы не слова никому не говорила, верно, Мастер Дилюк? — что ж, он правда начинает смеяться, не сумев сдержаться, удивляя всех вокруг своей слишком неожиданной искренностью. Рагнвиндр даже не старается заткнуть очень болтливый рот Моко, как Адель или не пытается помочь Кэйе хоть капельку с его не очень приятным положением, он просто облокачивается на собственные колени руками и пытается не упасть со смеху. Возможно с ума сошел тут он, потому что на громкий смех из комнат начинают выходить заинтересованные в ситуации и шуме рабочие, а главной горничной приходится поручить шиком злобным остолбеневшей Моко их всех загнать обратно. Никто не должен видеть подобное: припадок смеха вечно серьёзного Дилюка Рагнвиндра и нагого Кэйю Альбериха, гордого капитана кавалерии, который молча (удивительное рядом) отчаянно пытался слиться со стеной и сделать вид, что его здесь нет. — Адель, родная, принеси одежду из прачечной пожалуйста, — посмеявшись вдоволь наконец хрипло просит, его даже не пытались прервать, кажется наученная горьким опытом Аделинда даже не удивлена этим цирком. — Прачечная пустая, всё простирали и повесили сушиться на улице, оттого бельё мокрое, — слишком сдержанно докладывает горничная, но смотрит так строго и недовольно в своей ночнушке, что Дилюку самому становится страшно. Не зря, он всё равно получает по затылку рукой, недовольное цоканье. — Тогда идём за мной, ночной нарушитель спокойствия, — он потирает затылок, не может убрать улыбку во все 32, поднимается по лестнице хихикая, кренясь вбок, но наблюдая за жутко недовольным капитаном позади. Он до сих пор молчит, Кэйа Альберих не проронил ни слова, пока неудавшийся любовник смеялся, общался с Аделиндой и пока шёл обратно до рагнвиндровской спальни. Как только два господина скрылись за дверью, Аделинда хмурит брови и тяжело выдыхает. В самом деле, взрослые люди и устраивают такие выступления. А ей теперь ещё успокаивать взбудораженную толпу зевак и следить за особо болтливыми, чтобы лишний раз рты не раскрывали. Она уже не говорит про собственное удивление, кажется вся винокурня подозревала несмотря на её попытки скрыть очевидное. В любом случае как ответственная старшая горничная – женщина старалась. (Но больше Аделинда была рада за своих нерадивых почти собственных детей, который наконец нашли общий язык, пусть и другим языком, на другом уровне отношений. Это не было проблемой) Дверь хлопает позади, Альберих падает бесформенной кучей обратно на кровать и забирается под одеяло, чтобы его никто не видел и он никого, а ещё лучше не слышать и не знать вообще. Кэйа правда желает исчезнуть из этого мира прямо сейчас, провалиться под землю, и желательно ниже собственной сожжённой родины. — Я думал у тебя великая тайна, а ты оказывается просто лунатик, — хихикает себе под нос Рагнвиндр, глупо улыбаясь. Падает ощутимо рядом, поглаживает кокон по возможной спине. Оказывается всё было так легко, а капитан кавалерии просто любил усложнять и скрывать. Как всегда, ничего не меняется. Кэйа выглядывает из своего убежища, видит тепло мира в уголках губ. Готовый опозориться ещё сотни раз, чтобы просто снова, спустя столько лет, увидеть такую яркую улыбку на лице любовника, услышать его смех. Он об этом, очевидно, никогда никому не скажет вслух, но потом поймёт, что даже просить не нужно, эта улыбка полностью для него когда угодно. — Это не "просто лунатик", Дилюк, — шипит красное от стыда лицо, которое ловят коротким касанием в губы. Неловкие ситуации сближают. Кэйю пару раз найдут спящим на корзине с грязным бельём (повезло, что в постельном), сопящим средь виноградников в разных местах, одеждах. В семейном фотоальбоме добавятся фотография капитана кавалерии за столом отдыха для рабочих с почти ровной спиной и слюнями по подбородку и множество улыбающихся рядом, тех, кто хотел остаться воспоминанием. Аделинда тоже была там, улыбалась, не сдержалась от детской шалости. Но это будет потом. А сейчас подтверждением в губы. Всё у них будет хорошо.