Жажда жизни

Запах хлорки и крови. Резкий свет лампы режет закрытые веки. Голоса — далекие, будто из-под воды: — ...кровопотеря... — слышит перед тем, как ее вновь будто полностью окунают в воду. — Пульс... Нужна срочн… Голоса чужие и громкие, кем-то каждый раз оборванные. Кем-то? Нет же, ее собственным непостоянным сознанием, которое не может определиться где оно хочет быть: в реальности или небытие. Лучше бы второе. Лучше бы небытие чем все это. Писк аппаратов, которые она уже когда-то слышала стоя у койки. Запах лекарств. Душащая атмосфера в стерильных коридорах. Страх.

Я не могу уйти, но и тут оставаться не могу, Все это — не иначе как иллюзия, где нет части кадров

Тихий, сдавленный голос совсем рядом. Чья-то теплая широкая мозолистая рука сжимает ее собственную. Она пытается сжать в ответ. Пошевелить пальцами хоть немного. — Фрида, — его мелодичный картавый голос снова зовет ее по имени. Жан. Его голос дрожал, как тростинка на ветру. Не защита. Не ярость. Страх. Жан боится. Да только чего именно? Реакции Рико или того, что она может не проснуться? А просыпаться не хотелось. «Я не хочу открывать глаза. Не хочу просыпаться. Не хочу видеть их лица. Не хочу чувствовать боль снова». Фрида не открыла глаз. Не было сил. Сознание цеплялось за края, как утопающий за соломинку. Тело — чужая, разбитая оболочка. Каждая клеточка ныла от невероятной слабости. Дышать — боль. Думать — боль. Существовать — невыносимая тяжесть. Где-то глубоко, под слоями апатии и ледяного онемения, копошился стыд. Стыд за свое сломленное тело, за эти швы, за имя, врезанное в плоть. За то, что позволила. За то, что выжила. Зачем? Лучше б оставили в том туалете чтоб сдохла. Скрип инструментов. Острый укол в руку. Холодная жидкость потекла по вене. Капельница. Не жизнь продлевали. Отсрочку давали. Отсрочку перед следующей пыткой.

Годы жизни в холодном и пустом пространстве Напоминают о себе всякий раз, Когда мне кажется, что я в безопасности

***

Жан смотрел. Жан смотрел, на бледное бессознательное тело в туалете. Жан смотрел на окровавленные полотенца вокруг. Кровь была везде: уже буреющая разводами на стенках, на полу, на футболке. Воняло кровью. Ее руки тоже были в крови, к которым он боялся прикоснуться. Боялся почувствовать холодную кожу и отсутствие пульса под пальцами. Жан смотрел и чувствовал только удушающую тяжесть в груди, этого леденящего страха, который сковал его внутренности в тот миг, когда он снова распахнул дверь туалета. Его мир сузился до размеров грязной кабинки. Мозг отказался обрабатывать картину целиком, выхватывая обрывки, каждый — удар под дых. Страх пришел не сразу. Сначала пришло паника. Острая, звенящая, как вакуум в ушах после взрыва. Он стоял на пороге, и мысль не формировалась. Был только животный, примитивный ужас, который выжег все внутри, оставив пепелище. Она не дышит, — просигналил какой-то древний инстинкт. И этот сигнал, наконец, сдвинул его с места. Он не помнил, как подошел. Помнил только твердость кафеля, под наколенниками, и абсолютную тишину в собственной голове. Он коснулся двумя пальцами ее шеи, ища пульс, и его собственное сердце в этот момент остановилось, замерло в ледяном ожидании. Секунда. Две. И тогда — слабый, едва уловимый отголосок под пальцами. Там, под покрытой испариной кожей, еще теплилась жизнь. Такая хрупкая, что один неверный вдох мог ее задуть. Жан смотрел, когда ее унесли на носилках, а он остался стоять посреди забрызганного кровью пола под осуждающими или равнодушными взглядами команды, пришла апатия. Глухая, всепоглощающая. Он мыл руки в раковине, и красная вода стекала с его пальцев, но он не чувствовал отвращения. Он чувствовал ничего. Пустоту за грудной костью, где раньше было хоть что-то — злость, амбиции, даже трусливая надежда. Теперь там был только холодный, тяжелый камень. Он смотрел на свое отражение в потрескавшемся зеркале: бледное лицо, пустые глаза. В них не было ни ярости, ни сострадания. Была только усталость. Бесконечная, космическая усталость от этого места, от этих людей, от самого себя. От необходимости снова и снова делать выбор, любой из которого ведет в ад. — Швы разошлись. Любое движение — и все откроется! Антибиотики, полный покой, иначе повторное кровотечение... — голос доктора сквозил недовольством. Тишина. Затем шаги Жана. Не к ней. К окну. Он не подошел. Не взял за руку. Не сказал ни слова утешения. Он стоял там, отвернувшись, его спина — теперь сутулая и уставшая — все еще была напряжена. Он боялся даже посмотреть на нее. Боялся ее слабости, ее крови, ее видимости жертвы, которая могла навлечь гнев Рико и на него. Шаги в коридоре. Тяжелые. Неумолимые. Знакомые до тошноты. Воздух в лазарете сгустился, стал вязким. Жан резко обернулся и замер. Его дыхание участилось, стало поверхностным. Дверь открылась. Рико вошел, как хозяин. Его взгляд, тяжелый и оценивающий, скользнул по бледному, почти прозрачному лицу Фриды, по капельнице, по огромной, топорщащейся повязке на ее боку. Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки — не радости, а удовлетворения от увиденного страдания.

***

Рико наслаждался. Знал, что вероятно получит от дяди, но наслаждался. Воздух здесь пах антисептиком и... ею. Ее болью. Ее страхом. Он втянул его в себя, как аромат дорогого вина, ощутив на языке металлический привкус ее крови, смешанный со сладковатой нотой паники. Доктор кивнул головой и вышел из палаты. Его взгляд скользнул по Жану, застывшему у окна. Тот был похож на затравленного зверька, готового в любой момент метнуться в сторону. Жалко. Ничтожно. Рико мысленно стер его с картины, сосредоточив все внимание на главном экспонате. Фрида. Она лежала перед ним на койке, как совсем недавно на кровати Кевина — только без наручников и без ужаса на лице. Белоснежные простыни подчеркивали мертвенную бледность ее кожи. Она была не просто бледной — она была фарфоровой, хрупкой, будто слепок с античной статуи, забытый в подвале и покрытый тончайшей паутиной синих вен у глаз и висков. Щеки ввалились, тени под глазами легли глубокими фиолетовыми провалами — как безобразный макияж. Его глаза, холодные и темные, медленно путешествовали по ее телу под одеялом. Задержались на боку, где должна быть повязка, грубая и беля, приклеенная к ее боку. Под ней — его имя. Его клеймо. Швы разошлись… Мысль об этом заставило что-то теплое и липкое расползтись у него в груди. Его метка была настолько глубокой, настолько окончательной. Это было доказательством ее принадлежности. Капельница. Игла, воткнутая в тонкую вену на ее запястье. Прозрачная трубка, по которой в нее капала жизнь, которую он позволил ей сохранить. На мгновение он представил, как пережимает пальцами эту трубку. Как ее дыхание, сейчас поверхностное и хрупкое, становится еще реже. Как эта слабая рябь на горле, где бьется пульс, затихает. Но… нет. Это была бы порча шедевра. Она еще не испытала всего, что он для нее припас. Он сделал шаг внутрь, и его тяжелые ботинки глухо стукнули по светлому кафелю. Звук эхом отозвался в тишине. Он видел, как под ее тонкими веками что-то дернулось. Она слышала его. Чувствовала кожей. Рико подошел ближе, заслонив собой тусклый свет. Он смотрел на нее сверху, как коллекционер на редкую бабочку, приколотую булавкой. Он видел каждую деталь: влажные ресницы, слипшиеся от слез или пота; чуть приоткрытые, сухие губы, на нижней виднелась запекшаяся трещинка; едва заметная дрожь в кончиках пальцев, лежащих поверх одеяла. Он медленно, почти нежно, протянул руку. Не тронул ее. Нет. Он провел тыльной стороной пальцев в сантиметре от ее щеки, чувствуя исходящее от нее слабое тепло. Потом его рука опустилась и нависла над ее боком. Над его именем. Его ладонь сжалась в кулак, и сухожилия резко выступили наружу. Ему дико захотелось надавить. Вдавить эти буквы еще глубже, вогнать их в самое нутро, чтобы они навсегда стали частью ее ДНК. «Моя», — беззвучно прошептали его губы. Это было больше, чем обладание.

***

— Ты же не спишь, верно, Фрида? — голос был сладок, как гнилой мед. Он подошел вплотную к койке, она чувствовала. Палец Рико потянулся к ее щеке. Фрида не смогла даже дернуться. Ее веки лишь слабо дрогнули. Пустота поглотила даже отвращение. Осталась только всепоглощающая слабость и леденящее безразличие. Тронь. Не тронь. Какая разница? Ничего не получив в ответ, Рико опустил руку, не прикоснувшись. Удовлетворение на его лице сменилось легким раздражением. Ее апатия, ее отсутствие даже тени страха или сопротивления — это было неподконтрольно. Неинтересно. — Слабак, — бросил он в сторону Жана, даже не глядя на него. Тот вздрогнул, будто получил пощечину, но промолчал, уставившись в пол. — Через неделю она должна встать на поле. Жан молчал. Его руки, сжатые за спиной, дрожали. Он не посмел повторить слова доктора о месяце покоя. Не посмел даже поднять голову. Его молчание было громким признанием полной капитуляции. Рико наклонился над Фридой. Каким-то образом понял, что она просто не хочет открывать глаза, притворяясь спящей. — Ты — мой игрок, — прошептал он так тихо, что, возможно, услышала только она. Его взгляд скользнул вниз, к повязке, скрывавшей вырезанное имя. — Моя собственность. И собственность не имеет права умирать, пока я не разрешу. Поняла? Ты будешь жить. Будешь страдать. Через неделю ты выйдешь на поле и докажешь это всем. И себе в первую очередь, — он выпрямился. Бросил последний, полный презрения взгляд на Жана. — Не подведи меня, Моро. Или займешь ее место на кровати. Думаю, Дэй оценил бы иронию. Рико вышел. Дверь закрылась с тихим щелчком, который прозвучал громче хлопка. Тишина лазарета стала могильной. Воздух выдохся. Фрида лежала неподвижно, глядя в потолок. Капельница мерно капала, вливая в ее вены не жизнь, а продолжение казни. Физическая боль под повязкой была тупой, далекой. Гораздо острее была боль душевная — ледяная, всепроникающая пустота. Жан стоял у стены, сполз по ней, опустившись на корточки. Он зарыл лицо в колени. Он бессилен в этой ситуации. У него просто не осталось никаких сил. Фрида медленно, с невероятным нежеланием, посмотрела на потолок. После посмотрела на сгорбленную фигуру Жана — на этого сильного парня, сломленного страхом. На ее единственную, иллюзорную надежду, рассыпавшуюся в прах. В ее опустошенных глазах не было упрека. Не было разочарования. Было лишь понимание. Полное и бесповоротное. Она была одна. Совершенно одна. Запертая в сломленном теле с чужим именем на ребрах. Окруженная страхом и равнодушием. Ожидающая только новой боли.

Как безумие, как выходящий из берегов океан, Все это — максимум несчастный случай. ***

Пустота внутри сомкнулась, став окончательной и беспросветной. Она закрыла глаза. Не для сна. Для того, чтобы спрятаться в этой темноте. В единственном месте, где сейчас не было ни Рико, ни страха Жана, ни ее собственного изуродованного тела. Только тихий, ледяной вакуум. И имя, выжженное в плоти, которое теперь было единственной ее реальностью. Ее клеймом. Ее приговором. — Лучше б дал мне сдохнуть. Или добил, — прошептала она совсем слабо, почти беззвучно. — Тебе самому было бы проще, Жан. Слезы непрошено катятся из уголков глаз, стекают по вискам и впитываются в светлые волосы. «Когда, блять, это все закончится?». «Когда удастся спокойно вдохнуть?». «Как мне вернуть ту девочку, что жила с отцом в Германии?». Она была такой живой и веселой. На ее теле не было шрамов. Она знала о боли только как о сбитых коленках. «Я хочу к тебе, пап. Я не хочу так жить».

Я меняюсь, я ощущаю себя скорее как призрак, Как фантом в свете фар перед тобой

Ее слезы текли безостановочно, тихие, равнодушные, как дождь по стеклу. Они не были слезами боли. Это была влага окончательной капитуляции, выжимаемая из опустошенной души. «Конца не будет. Никогда. Это навсегда. Он не отпустит. Никто не отпустит. Пока я не сдохну на этом поле или на этой кровати. Это и есть жизнь теперь. Боль и страх. Боль и страх. И его имя на мне, как ошейник». Она мысленно представила тот дом. Небольшой, уютный, пахнущий яблочной шарлоткой, которую папа так любил готовить, и старой бумагой. Отец что-то наигрывал на гитаре, быстрое и веселое. Она закатывала глаза, но внутри распускалось теплое, счастливое чувство защищенности. Это было так далеко, что казалось сном другого человека. «Эта девочка умерла. Ее убили в этой ебучей стране. Осталось только это... это тело с дырой в боку. Эта кукла для битья. Эта собственность». Она почувствовала, как по телу разливается тяжесть препаратов из капельницы. Острая боль потихоньку отступала, сменяясь густым, ватным оцепенением. Мысли стали медленными, тягучими, как патока. «Засыпать... только бы заснуть... и не проснуться...» Но даже в этом отчаянном желании не было надежды. Она знала — она проснется. Проснется от боли, от голода, от грубого пинка в бок. Проснется в этой же реальности. «Пап... прости. Я не смогла быть сильной. Я не смогла быть как ты». Он всегда говорил ей смотреть страху в лицо. Но какой тут мог быть выход? Бежать? С такими ранами? Куда? В этом городе все дороги ведут к Рико. Умереть? Даже это ей не принадлежало. Рико запретил. Жан наконец поднялся с пола. Он не смотрел на нее. Его движения были скованными, механическими. Он подошел к раковине, умыл ледяной водой свое лицо, пытаясь смыть следы слабости. Он снова примерял маску того, кем должен был быть — жесткого, надменного Моро. Но маска не прилегала, сползая, обнажая трещины страха. Он подошел к койке, все еще глядя куда-то в пространство над ней. — Пей, — его голос сорвался на хриплый шепот. Он взял со столика чашку с водой, поднес к ее губам соломинку. Рука его мелко дрожала. Фрида не отреагировала. Она смотрела в потолок, сложив руки на груди, в то далекое прошлое, которое было единственным убежищем. «Не хочу. Оставьте меня. Пусть все горит». — Фрида... — его голос прозвучал почти умоляюще. Он боялся ее молчания больше, чем криков. Боялся не выполнить приказ. Боялся гнева Рико, который обрушится на него, если она действительно умрет. Его страх был таким густым, что его можно было потрогать. Он висел в воздухе, как ядовитый газ. И в этом страхе не было ни капли места для нее. Только для него самого. — Уйди, — это было даже не слово, а всего лишь грубо брошенный выдох, шелест. Жан замер с чашкой в руках. Он понял. Понял все. Его лицо исказилось. Не раскаянием. Нет. Облегчением, что ему не придется это делать. Он молча поставил чашку на стол и быстро, почти бегом, вышел из лазарета, чтобы не слышать ее тихого дыхания, не чувствовать на себе тяжести ее пустого взгляда. Дверь закрылась. Фрида снова была одна. Совершенно одна. «Одна. Всегда одна. Так и должно быть. Надейся только на себя. Жди удара. Выживай. Выживай любой ценой. Даже такой».

Когда ты одна, Чувствуешь ли ты себя как дома?

И где-то в глубине, под грудой обломков, под льдом отчаяния, шевельнулось что-то твердое и холодное, как черный кремень. Еще не мысль. Еще не решение. Проще — инстинкт. Древний, животный инстинкт выживания, который оказался сильнее желания умереть. Она медленно, преодолевая головокружение и тупую боль, повернула голову и посмотрела на чашку с водой на тумбочке. Соломинка торчала из нее, как насмешка. Минуту она просто смотрела. Потом, стиснув зубы от боли, с невероятным усилием, она подняла дрожащую руку и потянулась к чашке. В висках стучало. В глазах темнело. Пальцы обхватили прохладный пластик. «Я не твоя. Я не его. Я ничья. Пока я дышу — я ничья. Пошел ты нахуй, Рико. Замучай меня до смерти, но ты не увидишь страха в моих глазах». Она поднесла соломинку к губам и сделала маленький, жадный глоток. Вода показалась ей вкусом самой жизни. Горькой и несправедливой. Но — жизни. Она будет пить. Она будет есть. Она встанет. Она выйдет на поле. Не для него. Никогда больше для него. А для того, чтобы когда-нибудь сбежать отсюда, как можно дальше. И это холодное, ясное знание было единственным, что согревало ее изнутри, пробиваясь сквозь ледяную пустоту.

***

Она не заметила, как прошло время. Дни в лазарете слились в один долгий, болезненный миг. И вот однажды утром Жан вошел с пачкой ее собственной одежды. Швырнул ее на стул так, будто это была тряпка. Тринадцать взирала на нее со спинки стула, но не число привлекло внимание Фриды, а внешний вид Жана: на нем живого места не было и лишь лицо в порядке. — Вставай. Тебя ждут на поле, — бросил он, и в его голосе не было ни капли прежнего, дружелюбия. Только плоское, ледяное презрение. Он не стал отворачиваться, пока она одевалась. Напротив, он стоял, прислонившись к косяку двери, и смотрел на ее немощные, замедленные движения. Его взгляд был тяжелым и оценивающим, но в нем не было ни капли участия или даже простого человеческого любопытства. Он смотрел на нее, как на сломанный инструмент, который вот-вот выбросят. Когда она, задевая швы, глухо ахнула от боли, его губы лишь криво дрогнули в подобии усмешки. Он не предложил помочь. Не сделал и шага в ее сторону. Он молча проводил ее до комнаты. Когда она, шатаясь, переступила порог, он не сказал ни слова. Просто захлопнул дверь. Резко, громко. Звук отозвался в ее воспаленной голове раскатом. Тишина. Давящая, полная невысказанной вражды, повисшая в воздухе после его ухода. И только тогда она подошла к зеркалу. И увидела себя: истощенную, с синяками под глазами и пустым взглядом. Но сейчас ее собственное отражение волновало ее меньше, чем поведение Жана. Она заметила. Конечно, заметила. Это была не просто злость или раздражение. Это было нечто глубже. Презрение. Такое откровенное и неприкрытое, что от него заходились морозом по коже даже сквозь апатию. Он отстранился от нее. Резко и окончательно. Сложные, но какие-то свои, товарищество и дружба, рассыпались в прах. Было в его взгляде что-то, как будто ее сломленность была ему личным оскорблением. Как будто своим падением она подвела именно его. Она провела пальцами по своим изодранным губам, глядя в пустые глаза в зеркале. Холод внутри нее сгустился, кристаллизовался. Он был еще одним кирпичом в стене, которую возводили вокруг нее. Рико — страхом и болью. Жан — презрением и отчуждением. Кевин — чем-то, о чем думать больше не хотелось будто, боясь замарать и осквернить в этом месте.

Чувствуешь ли ты любовь? Потому что я — нет. И некого обнять.

Она повернулась от зеркала и побрела к выходу. На поле. Ее походка была неуверенной, шаткой. Но спина, вопреки всему, была прямой. Теперь она знала — рассчитывать не на кого. Совсем. Ни на чью помощь, ни на чью поддержку. Даже на самую фальшивую. Это знание было горьким. Но оно же делало ее зрячей. Оно очищало взгляд от последних иллюзий. Мир сузился до нее одной, до поля и до того, кто стоял по ту сторону борта, смотря на нее полными презрения глазами. И в этом не было ничего, кроме тихой, холодной ярости. Каждый шаг по полю отзывался огненной вспышкой в боку. Боль стала ее тенью, ее неотъемлемой частью. Но теперь она не сгибала, а выпрямляла. Она сжимала клюшку в руках, шипела, старалась игнорировать боль и не отставать от Рико в игре. Получалось совсем немного. Фрида шипела, сжимала зубы до скрипа, но играла. Брови нахмурены, глаза горят не ради победы, а, чтобы доказать, что сильная и может играть несмотря на кровь и швы. Вороны, облаченные в душную экипировку для экси, двигались как в замедленной съемке. Каждый шаг, каждый бросок давались с огромным трудом. Для Фриды этот ад был втройне невыносим. На ее боку, под слоем ткани и марли, пылал огонь. Свежие швы, едва успевшие затянуться, ныли и горели. Вся экипировка — нагрудник, наплечники — давила на рану, на вырезанное имя, напоминая о себе острой болью при каждом движении, каждом столкновении. Она пыталась играть. Двигалась автоматически, ловила мяч клюшкой, делала передачи. Но ее тело было не ее союзником, а предателем, источником непрекращающейся агонии. Рико, казалось, только заряжался от ее страданий. Он был как демон, носившийся по полю. Его игра была жестокой и точной. Он не просто боролся за мяч — он охотился на нее. Направлял удары точно в ее бок, а Жан толкал ее на рыхлое, неровное покрытие, заставляя падать и скрывать гримасу боли. Рико наслаждался каждым ее содроганием, каждым ее замиранием. Его темные глаза, скрытые за решеткой шлема, сверкали ликованием, когда она, получив от него мяч в корпус, на миг теряла дыхание и сгибалась. Жан Моро был тенью Рико. Он играл жестко, холодно, безэмоционально. Он видел, как Рико изводит ее. Видел, как она бледнеет под его ударами. И он не просто не вмешивался — он стал частью механизма давления. Его передачи были резкими, неудобными, заставляющими ее тянуться, скручиваться, причиняя себе еще большую боль. Его молчание было громче любого крика. Он выбрал сторону. И его сторона была по ту сторону баррикады. Мяч, отскочив от борта, покатился к ним обоим. Фрида, на инстинктах, рванула к нему, забыв на секунду обо всем. Рико был быстрее и безжалостнее. Он не просто опередил — он на полном ходу врезался в нее плечом, целясь точно в больной бок. Удар был сокрушительным. Мир взорвался белой, ослепляющей болью. Она не крикнула — воздух вырвался из ее легких с тихим, болезненным стоном. Ноги подкосились, и она рухнула на пыльное покрытие, сжавшись вокруг адского огня в ребрах. Сквозь туман в глазах она увидела, как алая лужица проступает на черной ткани ее формы в районе живота. Швы разошлись. Опять. Над ней возникла тень, заслонив свет. Рико стоял, опираясь на клюшку, его дыхание было лишь чуть учащенным. — Вставай, — его голос, приглушенный шлемом, прозвучал металлически и безразлично. — Вальтер, на ноги. Она не могла. Тело не слушалось. Боль парализовала, сводя все внутри в тугой, огненный узел. Дышать не получалось. — Жан! — Рико даже не повернул головы. — Подними ее. Моро, стоявший в паре метров, замедлил шаг. Сквозь решетку шлема было видно, как он сжал губы. Но он подчинился. Его движения были резкими, лишенными всякой осторожности. Он схватил ее под мышки и грубо дернул на ноги. Ее колени подкосились, и она едва не рухнула снова, но он удерживал ее, впиваясь пальцами в ее наплечники. — Держись, черт возьми, — прошипел он ей в ухо, и в его голосе сквозило лишь раздражение. — Хватит выставлять себя на посмешище. Она плакала от боли. Сдерживать это было невозможно. Его слова ударили больнее, чем падение. Он почти потащил ее к скамейке запасных. Ее ноги волочились по покрытию. Рико наблюдал за этим, скрестив руки на груди. Удовлетворение исходило от него почти осязаемыми волнами. Жан буквально бросил ее на скамейку. Удар о жесткую пластмассу отозвался новой судорогой в боку. Она зажмурилась, стиснув зубы, чтобы не закричать пока слезы продолжали течь. — С ней все? — Рико подошел к ним, голос его звучит насмешливо. — Кровит, — сквозь зубы ответил Жан, отводя взгляд. — Играть не сможет. «Они специально. Они, блять, специально все это делали». Рико помедлил, его взгляд скользнул по ее сгорбленной фигуре, по темному пятну, расползающемуся на форме. По ее бокам и груди часто вздымающим. Она сидела, вцепившись пальцами в холодный пластик скамейки. Каждый вдох был пыткой. Он не приходил сам по себе, этот вдох. Его приходилось выдирать у собственного тела силой, преодолевая спазм, который сжимал диафрагму и грудную клетку в тиски. Дыхание было рваным, частым, поверхностным. Короткий, судорожный вздох на грани всхлипа — и тут же мучительная пауза, когда тело отказывалось вдыхать, замирая на пике боли. Потом сдавленный, хриплый выдох, и все начиналось сначала. Она ловила воздух, как рыба, выброшенная на берег, — отчаянно, беспомощно, с предсмертной агонией в каждом движении жабр. Это был не процесс жизни, а конвульсия, физиологический сбой, вызванный невыносимой болью. Слезы текли по ее грязным от пыли и пота щекам не из-за слабости. Они были реакцией организма, таким же рефлексом, как это уродливое, рваное дыхание. Горячие, соленые, они катились беззвучно, смешиваясь с грязью, оставляя на коже белесые полосы. И сквозь эту физическую агонию, сквозь туман боли, прорывалось другое, более страшное и всепоглощающее чувство — ненависть. Она ненавидела все. Ненавидела это поле. Ненавидела черный пластик своей экипировки, впивавшийся в рану. Ненавидела мяч, клюшку, этот ебучий спорт, который стал ее тюрьмой и пыткой. Ненавидела Рико, его голос, его взгляд. Ненавидела Жана, его трусливое, предательское молчание, его грубые руки, которые не поддержали, а оттолкнули. Но сильнее всего она ненавидела себя. «Ненавижу... — стучало в такт пульсу в висках. — Ненавижу... ненавижу... ненавижу...». — Свободна, — скомандовал Рико, разворачиваясь. — И чтобы к следующей тренировке была на ногах. И в этом аду не было никого. Ни единой живой души, которая подошла бы, положила руку на плечо и сказала: «Я с тобой. Держись». Жан отвернулся. Рико наслаждался зрелищем. Остальным воронам было глубоко поебать на нее.

Отстраняясь, я все только усугубил, Но я научился жить с болью

— Вставай. Или тащить буду, — проворчал Жан. Она медленно подняла на него взгляд. Не ненавидящий. Пустой. Изучающий. Как смотрят на опасный и предсказуемый прибор. — Сама, — хрипло выдохнула она. Опираясь на клюшку, как на костыль, она поднялась. Каждый мускул кричал. В боку пылало. Но она не посмотрела на Жана. Не попросила помощи. Она просто пошла, шатаясь, к выходу с поля. Дверь в раздевалку, пахнущую потом и нагретым пластиком, закрылась за ней. Тишина оглушила. Она прислонилась лбом к прохладному металлу шкафчика, дыша прерывисто и тяжело. Потом ее взгляд упал на номер. Тринадцать. Ее число. Несчастливое число. Медленно, преодолевая дрожь, она расстегнула шлем, сняла его, почувствовав на мгновение прохладу на мокрых от пота волосах. Швырнула его в сторону. Затем — наплечники, нагрудник. Каждый предмет экипировки она снимала с осторожностью, боясь задеть рану и отбрасывала в сторону — дальше от себя. Под формой майка была пропитана кровью и потом. Она осторожно приподняла край. На боку, поверх грубых черных швов, алым пятном проступала свежая кровь на бинтах. И под ними — те самые четыре буквы. Шаги за дверью. Тяжелые, уверенные. Рико. Он шел проверить свою добычу. Она быстро опустила майку, сделала лицо безразличным, маской покорности и боли. Она прислонилась к стене, изображая слабость. Игра продолжалась. И чтобы выиграть, нужно было сначала выжить. Дверь в раздевалку открылась без стука. Рико заполнил собой проем, а взгляд, скользнувший по ней, — оценивающий, холодный. Воздух сразу стал густым и спертым. Он медленно прошелся по раздевалке, его кроссовки гулко стучали по полу. Он не смотрел на нее, делая вид, что изучает помещение, но она чувствовала каждый его нерв, каждую мышцу, напряженную в предвкушении. — Жан старался, да? — начал он наконец, его голос был спокоен, почти ласков, что пугало куда больше крика. — Тащил тебя на поле, как мешок с картошкой. Ни капли жалости. Интересно, почему? Фрида молчала, прижавшись к стене, уставившись в металлическую дверцу своего шкафчика, стараясь дышать ровно, чтобы не выдать боли. Рико подошел вплотную. От него пахло пылью, потом и чем-то металлическим — властью и жестокостью. Он наклонился так, что его губы оказались у самого ее уха. — Он ведь был твоим другом, да? Единственным, на кого ты могла рассчитывать в этой дыре, — его дыхание обожгло кожу. — Жалкий французишка, который дрожал за свою шкуру. Но хоть какой-то был. Он выпрямился и отошел на шаг, давая ей увидеть всю картину своего торжества. — А теперь его нет. Фрида невольно подняла на него глаза. В ее взгляде, помимо воли, мелькнул немой вопрос. Рико ухмыльнулся. Широко и откровенно. Ухмылка хищника, сорвавшего маску. — Конечно, это я. Кто же еще? — он расслабленно смотрел в ее глаза. — После того... инцидента... я провел с ним небольшую беседу. Объяснил, на чьей он стороне. Напомнил, что его благополучие здесь, его карьера, его жизнь — все это зависит от меня. А не от какой-то травмированной немецкой сучки, которая тянет его на дно. Он остановился прямо перед ней. — Я сказал ему, что каждое его слово в твою защиту, каждый взгляд, полный жалости, будут стоить ему очень, очень дорого. Что твоя слабость — это теперь его слабость. И что, если он не хочет разделить с тобой все «прелести» твоего положения, ему стоит отойти подальше. Стать таким же, как все. Лучше — даже хуже. Чтобы я видел, что он усвоил урок. Рико наклонился снова, его глаза сверкали холодным торжеством. — И знаешь, что? Он не понял с первого раза. Цеплялся за ваши дружеские отношения, — он провел пальцем по ее щеке, и она не смогла сдержать содрогания. — Пришлось выставить тебя плохой. Я сказал ему, что ты знала о побеге Кевина, но выставляла себя незнающей дурой, обвинившей самого Жана. Будто это он скрыл от меня план Дэя. Весь ужас последних дней, вся боль, все предательство Жана — все это оказалось не просто жестокостью. Это был тонкий, изощренный план. Рико не просто сломал ее тело. Он методично рушил все связи вокруг нее. Он выжигал почву под ногами, оставляя ее в полной, абсолютной изоляции. И он преуспел. Жан ненавидел ее не просто за слабость. Он ненавидел ее за мнимое предательство. Он верил, что она, его последняя надежда на какое-то подобие нормальности в этом кошмаре, сознательно подставила его, чтобы спасти сбежавшего Кевина. Он верил, что она — лгунья и предательница. Ее губы, пересохшие и потрескавшиеся, беззвучно шевельнулись. «Ложь...». Но это не было отрицанием. Это было констатацией. Констатацией того, что правды больше не существует. Есть только версия Рико. И эта версия становится реальностью для всех. — Теперь у тебя никого нет, Фрида. Ни Жана. Ни Дэя. Никого. Только я. Его слова впивались в нее, разрывая на куски последние остатки защиты. Они объясняли ледяное презрение Жана, его готовность причинять боль. Это не было его слабостью. Это был расчетливый, хладнокровный план Рико. Изолировать ее полностью. Оставить в вакууме, где единственным источником воздуха — даже если это ядовитый воздух — был бы он сам. — Ты полностью моя, — прошептал он, и в его голосе звучала отвратительная, собственническая нежность. — И никто не придет тебя спасать. Никто не подставит плечо. Ты можешь рыдать, умолять, корчиться от боли — все, что ты получишь в ответ, это взгляд, полный презрения, от твоего бывшего друга. Потому что я так захотел. Он выпрямился, смотря на нее — сползшую по стене ниже, с неверием и отчаянием на лице, — сверху вниз, на ее побелевшее лицо, в глаза, в которых медленно, но верно что-то надламывалось. — Теперь ты поняла, кто твой бог в этих стенах? Кто твоя единственная реальность? Он повернулся и пошел к выходу, бросив на прощание: — Отдохни. Завтра тренировка. И я не хочу видеть твоих слез. Ты будешь играть, потому что я приказал. Дверь закрылась за ним. Щелчок замка прозвучал как приговор. Тишина раздевалки обрушилась на нее, давящая, густая. И в этой тишине что-то внутри нее — то, что она так отчаянно держала все эти дни, месяцы — сломалось окончательно. Она не сразу поняла, что это за звук. Тихий, прерывистый, похожий на всхлип задушенного животного. Потом она почувствовала влагу на щеках. Горячие, соленые слезы текли сами по себе, без ее разрешения. Она сползла по холодной поверхности стены на грязный, пыльный пол, поджав колени. Плечи ее затряслись. Сначала тихо, почти неслышно, а потом все сильнее и сильнее. Она не рыдала — ее выворачивало молча, беззвучно, лишь прерывистые, судорожные вздохи вырывались из сжатого горла. Он забрал все. Все до последней крошки. Не только тело, не только покой. Он отнял у нее последнее прибежище — иллюзию, что хоть кто-то здесь видит в ней человека. Что хоть в чьих-то глазах она не просто собственность Мориямы. Жан. Его дружба, его поддержка, его тихое «дыши» — все это оказалось песочным замком, который Рико разрушил одним движением руки. Он превратил его в еще одного тюремщика, в еще одно напоминание о ее полном одиночестве. Слезы текли ручьями, оставляя на пыльном полу темные пятна. Она плакала не от боли в боку — та была ничтожна по сравнению с этой, новой, свежевскрытой раной. Она плакала от полного, абсолютного крушения. От понимания, что он победил. Окончательно и бесповоротно. Он не оставил ей ничего, даже злости — лишь леденящую, всепоглощающую пустоту и горькое, соленое отчаяние на губах. Она осталась одна. Совершенно одна. Запертая в этом аду с человеком, который был ее богом, дьяволом и единственной реальностью. И не было никого, кто подал бы руку. Никого, кто услышал бы ее тихие, безумные рыдания в пустой, пропахшей потом раздевалке. Ее тело содрогалось от беззвучных рыданий, а в ушах стоял лишь его голос, холодный и безразличный: «Теперь у тебя никого нет, Фрида. Только я».

Я не могу уйти, но и тут оставаться не могу, Все это — не иначе как иллюзия, где нет части кадров

***

Университет был другим миром. Миром, который продолжал вращаться с равнодушной правильностью, словно ничего и не произошло. Словно Кевин Дэй не исчез из него, оставив после себя зияющую пустоту, которую никто, кроме Фриды, казалось, не замечал. Исторический факультет пах старыми книгами, пылью и слабой надеждой. Для Фриды этот запах стал запахом новых пыток. Лекция. Большая, прохладная аудитория. Голос профессора гудел, как шмель. Раньше она сидела с Кевином на последних рядах. Он внимательно слушал препода, подперев рукой подбородок, а она, делая вид, что слушает, смотрела на него краем глаза. Иногда натянув капюшон худи, спала. Теперь она сидела одна. Она не могла заставить себя смотреть на доску. Она чувствовала фантомное тепло его плеча рядом, слышала его тихий смешок. А потом — ничего. Только холод и голос профессора, рассказывающего о Крестовых походах, о жестокости и страданиях, которые казались ей теперь такими знакомыми, почти домашними. Семинар по античной истории. Маленький кабинет, заставленный гипсовыми бюстами. Место за общим столом, где она всегда сидела напротив него. Теперь напротив — пустой стул. Она должна была обсуждать политическую систему Афин, но все, что она могла делать, — это молчать, сжав под столом руки в кулаки, чтобы ногти впивались в ладони. Боль отвлекала. Немного. Каждый раз, когда дверь открывалась, ее сердце делало болезненный прыжок — абсурдная, предательская надежда, что это он, что он вернулся. Но входил всегда кто-то другой. И надежда угасала, оставляя во рту вкус пепла. Преподаватель бросал на нее недоуменные взгляды — блестящая студентка Вальтер, вдруг поглупевшая и онемевшая. Перерыв между парами. Раньше они шли в столовую, споря о том, был ли Александр Македонский великим полководцем или просто удачливым психопатом. Кевин всегда ворчал на безвкусный кофе, но пил его. Теперь она обходила столовую стороной. Толпа, гул голосов, смех — все это било по вискам, заставляло учащенно биться сердце. Она искала самые пустые, самые тихие коридоры, прислонялась лбом к холодному стеклу окна и просто стояла, пытаясь дышать. На шее, под воротником свитера, она постоянно чувствовала фантомный ошейник — давящий, холодный, невидимый для других. Иногда ей казалось, что все видят его. Что профессора, однокурсники, просто смотрят на нее и видят эту метку, это клеймо собственности. Библиотека. Это было самое тяжелое. Полумрак, шелест страниц. Они часто готовились здесь к экзаменам. Он засыпал на стопках книг, а она, пряча в ладони улыбку, убирала волосы с его лица. Теперь она не могла заставить себя войти внутрь. Однажды попробовала — села на «их» место. Запах старой бумаги и тишина обрушились на нее, такие знакомые и такие чужие. Перед глазами поплыли пятна. Она вскочила и побежала прочь, чуть не сбив по дороге библиотекаря, оставив на столе рюкзак и свое разбитое сердце. Она стала призраком на факультете. Тенью, которая тихо скользила по коридорам, не поднимая глаз. Однокурсники сначала пытались заговаривать, спрашивать, куда пропал Дэй, как у нее дела. Она отмахивалась, бормотала что-то невнятное про «семейные обстоятельства» и спешила уйти. Вскоре все отстали. Списали на странности гения и личную драму, в которую не принято вмешиваться.

Я меняюсь, я ощущаю себя скорее как призрак

Учеба, которая всегда давалась ей так легко, теперь была неподъемной ношей. Текст в учебниках расплывался, слова теряли смысл. Она механически писала конспекты, но потом не могла вспомнить ни строчки. Единственное, что ее мозг схватывал с жадностью, — это истории о войнах, предательствах, падении империй. Она читала о жестокости тиранов и понимала — ничего не меняется. Все уже было. И всегда будет. Она угасала. Буквально на глазах. Щеки впали, под глазами легли темные, почти фиолетовые тени. Руки стали такими худыми. Она перестала чувствовать голод, заставляя себя есть лишь бы что, лишь бы не упасть в голодный обморок посреди коридора. Мышечная масса усыхала вместе с ней. Иногда, сидя на лекции, она ловила себя на том, что просто смотрит в окно на серое небо и не думает ни о чем. Полная, оглушающая пустота. Ни боли, ни тоски. Ничего. Как будто ее душу выключили. И это было почти хуже, чем боль.

Чувствуешь ли ты...

Она была живым напоминанием самой себе о том, что потеряла. Каждая лекция, каждый семинар, каждый уголок этого факультета был напоминанием о Кевине Дэе. И она была, казалось, единственной кто это замечает — одинокой, сломленной в невидимом ошейнике, который с каждым днем затягивался все туже, напоминая, что ее настоящая жизнь, ее настоящая история пишется не в этих учебниках. Она пишется на поле, кровью и болью. А здесь, в университете, она всего лишь призрак. Призрак той девушки, которой она была когда-то, с тем парнем, который сбежал и оставил ее умирать в одиночестве. Коридор исторического факультета после пар всегда был забит студентами, но для Фриды он превращался в полосу препятствий, которую нужно было пройти, не задев никого и не привлекая внимания. Она шла, уткнувшись взглядом в потрескавшийся кафель пола, стараясь слиться с потоком. И вдруг поток расступился. Несколько студентов отшатнулись в сторону, и перед ней возникла знакомая, ненавистная фигура. Высокий, плечистый, с нагловатой ухмылкой, которая не сулила ничего хорошего. Эннард. Ее бывший одноклассник, кошмар ее школьных лет. Тот самый, кто со своими дружками засовывал ее вещи в унитаз, кто обзывал «немецкой овчаркой» и, кто однажды попытался засунуть ее в мужской туалет. Время словно обратилось вспять. В горле пересохло. Он выглядел старше, грубее. Один из его передних зубов был искусным — слишком белым и ровным на фоне остальных. — Ну надо же, кого я вижу! — его голос, громкий и нарочито-радостный, резанул по ушам, заставив нескольких студентов обернуться. — Фрида Вальтер! Сама легенда лиги! Или как тебя там… Ах да, «Тринадцатая». Он преградил ей дорогу, широко расставив ноги, заложив руки в карманы дорогих джинс. Его глаза, маленькие и злые, с наслаждением сканировали ее — худую, бледную, с синяками под глазами, в потертом черном бомбере с красным вороном, который висел на ней, как на вешалке. — Слышал, твой мальчик-побегушка, Дэй, слинял отсюда, — Эннард скривил губы в презрительной гримасе. — Бросил тебя одну. Неблагодарная сволочь. А я вот все думал, почему ты такая злая на поле была. Все из-за комплексов, да? Никто не любит, вот и вымещала на других. Он сделал шаг ближе. От него несло вонючим одеколоном и агрессией. — Помнишь, как ты мне зуб выбила? — он понизил голос, но так, чтобы слышали все вокруг. — Зато теперь улыбаться научился по-новому. Хочешь, покажу? Он оскалился, демонстрируя искусственный зуб. Кто-то из его приятелей, стоявших поодаль, хрипло захихикал. Фрида попыталась обойти его, отстраниться, но он легко перехватил ее, схватив за локоть. Его пальцы впились в кость через ткань. — Куда спешишь, Вальтер? — его голос стал грязным, пошлым. — Раз твой Дэй тебя кинул, может, со мной развлечешься? Я, в отличие от него, ценю стервозных сучек. Особенно тех, кто умеет больно кусаться. Говорят, вы, немки, в постели дикие. Это правда? Его дыхание, с примесью кофе и сигарет, обдало ее лицо. Ее стошнило бы, если бы в желудке было что-то, кроме кома нервов. — Отстань, Эннард, — выдохнула она, и ее голос прозвучал тихо и надтреснуто, совсем не так, как ей хотелось. — Ой, простите, мисс неприступная! — он фальшиво сокрушился, не отпуская ее локоть. — Я же забыл, что ты теперь важная птица. Воронья королева. Только вот стая-то твоя, по слухам, не очень тебя жалует. Да и король-то твой настоящий… как его… Морияма? Он наклонился еще ближе, его губы почти касались ее уха. — Может, он тебя делит со всеми? Или ты у него одна на всех? Вот и злая такая… устаешь, наверное, — он мерзко хохотнул. Каждое его слово било по открытым нервам. Стыд, ярость, унижение — все это поднималось комом к горлу. Она чувствовала на себе взгляды других студентов — любопытные, сочувственные, испуганные. Она была выставлена на посмешище. Снова. Как в школе. Она попыталась вырваться, но ее силы иссякли. Руки дрожали. В висках стучало. — Видишь? — Эннард усмехнулся, наконец отпуская ее руку, но не отходя. — Никакой ты уже не боец. Сломленная. Брошенная. Никому не нужная. Он плюхнулся на подоконник, барственно развалившись. — Ладно, ступай. Жалкое зрелище, — он сделал презрительный жест рукой, словно отмахиваясь от назойливой мухи. — Только смотри… зуб за зуб, Вальтер. Я еще свое получу. Ты у меня еще попляшешь. Он отвернулся, заговорив со своими дружками, громко обсуждая ее, ее «убогий» вид, строя похабные предположения о ее жизни в Эверморе. Эннард всегда был таким. Фрида, не помня себя, побрела прочь. Ее шаги были неровными, походка — пьяной. Она слышала их смех у себя за спиной. Он гремел в ушах, смешиваясь со звоном собственной крови. Она добежала до ближайшей женской уборной, влетела в кабинку и, защелкнув замок, прислонилась лбом к холодной двери. Дыхание срывалось, сердце колотилось где-то в горле. Он был здесь. Он знал. Знает про Морияму. Он видел ее насквозь — видел ее слабость, ее одиночество, ее сломленность. И он был голоден. Голоден для мести. Мир, и без того враждебный, сузился еще больше. Теперь в нем не было даже иллюзии безопасного убежища. Университет, последнее пристанище, где она могла хоть на время забыться, превратился в еще одно поле боя. И на этом поле у нее не было ни союзников, ни сил. Только фантомный ошейник на шее, который, казалось, сжался еще туже, напоминая, чьей собственностью она является. И что эта метка привлекает хищников со всех сторон.