Драка за селёдку на Новогоднем столе

Сид знает, что такое человеческий гнев. Разъедающий душу, заставляющий руки и ноги дрожать от ярости, нарастающей медленно, как жар в медном шаре. Плавящий выражения лиц и чистоту мыслей, делающий слова резкими и необдуманными, а действия — фатальными. Человеческий гнев — огонь, который жжет человека внутри. Но Сид — демон. А демонический гнев — это огонь, уничтожающий все вокруг. Его руки дрожат, с них осыпается сверкающий пепел. Иронично, думает Старивандер, он так похож на ту блестящую пыль, которой, как правило, покрыта его кожа. Как правило он — утонченный, золотистый, с внимательным пронизывающим душу взглядом, степенный и мудрый, как божество, как статуя божества в храме. Забавно, но огонь — даже не его стихия. Просто в момент гнева это первое, что попадает под руку. Сид покрыт золотом, вальяжно сверкает и задумчиво-отстраненно переливается блеском драгоценностей, как своды морской пещеры от солнечного света на камнях. Он перекатывается, как волна, и золотой шлейф тянется за ним, и золотая пыль тихо кружится вокруг него. Но бывает такое — редко, не при всех, в самом крайнем случае — когда маленькая блестящая искра превращается в пожар. Разноцветные блики вокруг от мерцающих камней вспыхивают, как бензиновые лужи, и все горит. А еще, к ужасу Сида — сияет ярче, чем любое золото. Поэтому остановиться всегда так тяжело. Он горестно прикрывает веки трех глаз, не в силах смотреть на вспыхивающие промасленые лодки. Он отворачивается, не смотря, как догорают листья, сваи и причалы, и как песок смешивается с пеплом. Старивандер думал, что серый песок — это тоска северных земель, там, где над холодным черным морем воет магнитный ветер и гнет деревья так, что их тонкие, промерзшие стволы причудливо гнутся, и лес склоняется от ярости ледяного океана. Но, оказывается, тоска бывает и тут, когда в небе стоит дым, когда от пальм и папоротников не остается ничего, кроме тлеющих силуэтов, когда земля вокруг обожжена, а соленое море беспомощно окатывает черный берег, не в силах зализать эту рану. Сид не может на это смотреть. С него осыпается золото, и угрожающе блестит, как тлеющие искры на пепелище. На его руках нет крови. Только зола. Он замирает в воздухе, не в силах вымолвить и слова, а потом опускается на песок, и его стопам жарко, как на углях. Он поворачивается спиной к тому, что устроил, и идет к воде. На ней бликуют рыжие огни, и она кажется горячей, хотя Сид знает, что она ледяная и страшная. Его стопы окатывает соленая волна, проезжаясь осколками ракушек, и он идет глубже, пока не намокают штанины до колен. За спиной трещат искры и слышен скрежет ломающихся, как истлевшие спички, деревьев. Старивандер опускает покрытые пеплом руки в воду и полощет. Громко, долго и судорожно. Чтобы плеск воды заглушил скрежет за спиной. Чтобы от холода свело пальцы. Танито находит его, когда он сидит на песке у берега, поджав к себе колени. Он мокрый и растрепанный, его одежда слабо светится из-за блеска золота на ней, даже если ее края — рваные. Его глаза — уставшие, темные и смотрят на воду. Он держит руки сцепленными в замок. Они блестят от воды — чистые и гладкие, лишь закатанные мокрые рукава и пепел под ногтями выдают его. Кажется, ребята решили или отчаливать, или заметили дым в глубине острова. Но надо отдать Сиду должное — он не сжег больше положенного. Вышел из себя, конечно, но все же. Им нечего бояться. А торопиться куда-то он сейчас не в состоянии. Благо, его не торопят. Танито молча садится рядом на песок в позу лотоса, смотря на море. Дым постепенно рассеивается в небе, и вода бликует золотым — это лучи садящегося солнца. — Почти как закат, но до заката. — говорит Бон. Сид безучастно смотрит на ее руки, аккуратно лежащие на коленях. Рукава ее зеленого платья-кимоно, расшитого цветами сакуры, небрежно лежат на песке, и на расчерченной шрамами белой коже виднеются застарелые рубцы от ожогов. — Ну да. Тоже почти как конец. — Тоже яркий и мимолетный. Ее руки копаются в песке и перебирают ракушки, присыпанные пеплом. На прибрежных волнах все еще бликуют рыжие огни от угольков, но скоро пропадают вовсе, растворяясь и уступая месту сверкающему солнцу. Хочется сидеть и смотреть. Наверное, никто из ребят не сильно обидится, если они отчалят чуть позже.