Потеря в близости

Андрей, сбиваясь с ног, роняя все что можно, чувствуя тяжелющий кирпич в легких от беспорядочного дыхания и половину водоема в ботинках, спешит на репетицию по фортепиано. Он забыл варежки дома: собирался впопыхах и посчитал неважным заботу о собственном здоровье. По этой же причине в помещении он всеми силами старается отогреть пальцы, чтобы привести их в рабочую форму, иначе получит от преподавательницы по шапке. Удача от него обиженно отворачивается за обесценивание, поэтому заходя в просторный кабинет, освещенный ярким солнцем через толстые стекла множества окон, Васильев слышит несколько оскорблений в свой адрес и тираду о том, что опаздывать неприлично. Андрей правда пытался искренне объясниться, потому что гамма бело-черных клавиш стала его отдушиной, а не попыткой высидеть полтора часа на электрическом стуле, и он чувствовал себя должным, но оппонент не изъявил совершенно никакого желания парнишку слушать. Обиженную гримасу Васильев строить не стал, ибо не до того было: жажда музыки и холода слоновой кости, которой были покрыты элементы инструмента, под подушечками пальцев овладевала сердцем Андрея. Вместе с мелодичностью и четкостью из-под васильевских пальцев вылетали искры той душевной глубины, которую Андрей в себе хранил. Он не стремился оберегать ее от полного уничтожения улицей и таким безбашенным юношей, как Марат, например, но она по-прежнему оставалась рядом в целости и сохранности. Васильеву было не очень-таки важно оставаться творческим или высокодуховным человеком при изменившихся событиях, которыми была наполнена его яркая, с недавних времен, жизнь, однако даже слепой мог почувствовать каждой не отмершей клеткой своего тела, что в Андрее плещется вся святость и чистота, которая только могла остаться в подростке от его детского возраста. И, кажется, именно поэтому Суворов изредка поглядывал на товарища Пальто своим особенным взглядом — непоколебимым, выражающим неподдельное восхищение. Марат оправдывал его появление тем, что Андрей, следуя правилам и порядкам Универсамовцев, законам улицы, сумел не растерять всю ту светлость человеческую, в отличие от большинства членов различных существующих группировок. Именно поэтому Марат широко улыбается до глубоких ямочек на щеках и ряда ровных белесых зубов на просьбу Васильева понянчить маленькую Юлю, пока мама пропадает на работе, а Андрей — на занятиях, которые, возможно, повлияют на его будущее в положительном ключе. Это Суворов поспособствовал тому, чтобы Пальто вспомнил то магнитное притяжение, которым его манила музыка раньше. Марат ненавистно глядел на саднящие, избитые костяшки на пальцах Андрея, обычно вызывающих целый фейерверк разнообразных чувств, потому что хотел видеть их ритмичные движения в области фортепиано. Впервые для себя он ярче всего на этом свете возжелал посещать васильевские концерты, подрываться с кресел главных рядов и хлопать громче всех по их окончании, а затем пить чай с пирожными, отмечая еще одну маленькую победу Андрея. Суворов им гордился, и это чувство почему-то всегда заводило его не в те русла. Марат не помнит, когда это началось, но навязчивость собственных фантазий и желаний его раздражала. Дело даже не в том, что Суворов просыпался по утрам, глядел под одеяло и с разочарованием обнаруживал новые мокрые пятна на трусах, нет. Главная загвоздка заключалась в том, что чем ближе Андрей находился, тем больше нарастал зуд в пальцах, которые норовили ощупать каждый миллиметр чужого тела. Это было пугающей штукой поначалу, но с течением времени Марат смирился, поэтому теперь она была просто небольшим дефектом в его поведении. Сосуществование с ней представлялось физически невозможным — морально все складывалось куда хуже. Чистосердечное признание — самый кровожадный вариант по мнению Суворова, посему он отложил его в самый дальний угол, но другие решения почему-то не приходили в голову. Обратиться за помощью было не к кому, несмотря на всецелое доверие Вове, как минимум. Следя за циферблатом на настенных часах и параллельно играя в настольную игру вместе с Юлей, Марат отсчитывал время до прихода Андрея, потому что его мама, видимо, задержится до ночи, поскольку она до сих пор не появлялась дома. Когда Васильева-капризуля хнычет, что ей очень-очень скучно, Суворов командует развести руки в стороны, а затем ловкими движениями укладывает девочку на спину, имитируя движение самолета. Они совершают полет из гостиной по коридору в разные комнаты и под беззаботный детский смех в прорези двери поворачивается ключ от замка, а заснеженный Андрей появляется на пороге настолько неожиданно, что Марат поворачивается и резко тормозит, но подхватывает Юлю вовремя, поэтому та, несмотря на визг от испуга, остается невредимой. Девочка бежит к брату с распростертыми объятиями и самой искренней улыбкой на лице. Тот присаживается на корточки и прижимает хрупкое создание к себе покрепче. В груди сердце ускоряет свой темп, словно его завели, как игрушку; сладкая истома растекается, заполняя каждую клетку организма. — Ну че, Пальто, как пианино твое? — Марат складывает руки на груди, опирается о стену и прищуривается от подступающего смеха. Юля тыкает в Андрея пальцем и проказничает, выкрикивая с насмешкой резвое: «Пальто!». Васильев становится серьезным, снимает с себя верхнюю одежду, разувается и идет мыть руки, а члены его семьи следуют за ним по пятам. Суворов цокает и уводит девочку в гостиную, говоря, что за хорошее и смиренное поведение она обязательно получит вознаграждение. Сделка состоится, Марат жмет руку ребенку и удаляется в ванную комнату, откуда практически выходит Андрей. — Нужно поговорить, — Суворов закрывает дверь на защелку, а у Васильева острое ощущение будущих неприятностей. Он усаживается на бортик ванной и принимается внимательно слушать товарища, пока тот выраженно хмурится и глядит в пол. — Ты реально дебил. — Чего? Тебя об лед приложили? — Андрей аж привстает от такого неожиданного оскорбления без оснований. Он ничего плохого не делал! — Я дрочил на тебя три раза в своей кровати, два раза в собственном туалете, еще по разу в некоторых других местах, но ты, еблан, не вылезаешь из моей башки. И походу да, приложили. Андрей готов сделать кувырок назад, залить себя ледяной водой и прийти в чувства, приобретая способность мыслить здраво, но единственное, что он может — перестать дышать, боясь пошевелиться. Притупленным взглядом он буравит дыру в Марате, а тот готов чужое зеркало — вдребезги от этой тошнотворной напряженности и неловкости. — Я не пидор. У нас таких очерняют так, что мать родная пострашится на улицу вместе выходить. Но ты, сука, какой-то прилипчивый. — И пиздец какой возбуждающий, я прав? — Знаешь, я бы вломил тебе по самое не хочу, если бы только ты не был прав. В Марате плещется гнев бурлящим потоком, а еще какая-то резко возникнувшая необходимость передернуть на лицо Андрея прямо здесь, но через несколько минут в дверь начнет стучать своим миниатюрным кулачком обманутая девочка, и Суворову действительно будет стыдно смотреть ей в глаза, но он постарается извиниться, чего бы ему ее прощение не стоило. Извращенности и нужду в их исполнении в жизнь Марат всеми силами старается отодвинуть на задний план, до изнеможения напрягаясь. А Васильев все это чувствует и думает, что пора принимать какие-либо меры, раз уж друг сам не может. Он кладет разгоряченные от волнения ладони на чужие щеки и старается переключить все внимание Суворова на себя. Тот действительно отвлекается, словно отмирает по щелчку, но взгляд затуманенных карих глаз нечитаемый, хотя все эмоции Марата всегда можно было прочитать по его лицу без затруднений. Ресницы мелко подрагивают, когда он прикрывает веки, полностью кутаясь в Андрее и не ожидая того, какими будут его дальнейшие действия. Он правда устал вести ожесточенную борьбу с самим собой, потому что это слишком тяжело. Даже для него. Васильев встает на ноги и прислоняется своим лбом ко лбу Марата, прикрывая собственные веки и передавая всю ту уверенность и спокойствие, остатки которого в нем еще плавают. Сам он готов расплавиться от любого прикосновения к коже, которая темнее на один, еле заметный, оттенок и по структуре совершенно не отличается от собственной. Андрей прислушивается к тишине крохотной ванной комнаты, которая словно сужается и стенами давит на них, к неровному дыханию в унисон, что ожогом остается на его юном мальчишеском сердце. Смелость неоткуда черпать, поэтому Васильев сгребает в кучу остатки, перекладывает свои бледные, точеные пальцы на шею Марата и робко прикасается к его засохшим губам. Он выдерживает паузу, чтобы понять, правильно ли он поступает, но Суворов только сжимает его бедра цепкими пальцами и придвигается ближе телом, пытаясь запомнить это и головой, и кожей, и телом. Андрей с нажимом целует Марата по-взрослому, руководя и приказывая приоткрыть рот: он просовывает свой юркий язык, который встречается с чужим, немного шершавым, но неизменно нежным, и старается не издавать неприличных звуков при этом. Хотя ему так хотелось бы опошлить это все к чертям и, к примеру, встать перед Суворовым на коленях, но это не в его компетенции сегодня. Он лишь подушечкой большого пальца поглаживает область все той же шеи, зализывает потрескивания на губах и шлепает Марата по руке, когда тот предпринимает попытку пробраться в его школьные синие штаны.

Сожги мой дом своим диким огнем любви,

Я буду в нем в твои блики смотреть, твои искры рукой ловить.