сопрано на интерес

無情にも朽ちてく

短し命舞う

最後に見た記憶

笑う君... 殺め

ненасытная, лобзающая каждую пылинку — морда комнаты выкашивается ужасом и гнетёт, ГНЕТЁТ! — давненько ж её забросили... — бессмысленно машинально выдал рот Такабе: оно и верно, чтоб не заплесневеть, надо уметь вовремя подать голос. — а можно ли назвать случайные всплески мозговой активности «раздумьями»? — вопрос риторический, — вдруг повеяло холодом из-за угла напротив; Кеничи взносит пушку вверх, непрофессионально судорожно оглядываясь по сторонам. должно быть, эффект неожиданности — не даёт опустить руки даже в момент бессилия. — эх вы, кто ж так ищет-свищет-то? голос. ёжится, зашвырнувшись под скрип-скрип-скрипучую койку, на которой, как оказалось, не отдохнуть даже в четырёх стенах какой-то глухой психушки. голос — спокойный (Такабе завидовал: как душевнобольному может житься легче, чем абсолютно здоровому ему?), словно пульс покойника. голос, слышать который небезопасно даже с полностью заряженной обоймой. «удобно же, паршивец, устроился» — время от времени думал мужчина, а думать, кстати, тоже было небезопасно. он оборачивается, небрежно суёт ствол в плащ и встречает Мамию глазами. опасный преступник с газетных заглавий таков — предстал в нешуточно большом тряпье, отданном ему ближайшей полицией округа. эмоция комкает лицо Кеничи, словно заспанную простыню, — он застывает, хмурится, и даже гнев его уже лишён экспрессии… бессилие — да и только! — почему ты… позволил мне сбежать? — Мамию хотелось схватить, избить до натурального беспамятства, и желание это, такое живое и сильное, застряло в горле, словно кость, с их самой первой встречи. заторможенно, едва шевеля губами, он говорил, и казалось, говорил без конца. — я знаю. позволив мне сбежать, ты раскрыл... мою истинную... тайну. взамен я раскрою твою. — раскрой себе глаза на чёртово происходящее! — наконец, воскликнул мужчина. всё мирское казалась ему странным чудовищным миражом, ошибкой — только вот ошибки не исправлялись, а виденье настигало даже под препаратами. Мамия напоминал набитую тряпками куклу и тем не менее стоял на ногах чётче самого детектива. стоял. как ни в чем не бывало. — ты не любишь свою жену. для тебя ведь она — обуза, верно? помеха. ничтожное препятствие на пути к высшему чину. как я. — не смей сравнивать себя с ней, ублюдок! — объятое бедою пространство вздрагивает от выстрела, и Кунио пошатывается на месте. интересно, какой режиссёр задал тенденцию бега с огнестрельным ранением? кем бы ни был этот экшн-эксперт, не пускайте его на фронт, слышите? шагу не ступит — упадёт, гвоздясь к стене, словно Мамия. — больно? а так?! — Такабе ударил его по колену — нещадно и разгильдяйски уверенно. сила выражения, что сочилась, хлестала кровавым ручьём — сила не чувства — действия. гипнотезёр поморщился, не проронив ни звука, болезненно согнулся и тут же оказался схваченным за грудки чужой крепкой ладонью. к его глазам, слепым и БЕЗ-БЕЗ-БЕЗУМ-БЕЗДУШНЫМ, лип сам Азатот: ни тени страха, ни презрения — ничего! это злило сильнее, чем начни юноша, например, хохотать во весь голос — так бы хоть на жизнь была пародия... — наигрался, спрашиваю? — Такабе встряхнул собеседника, словно марионетку — столь же развинченным, почти невесомым сейчас казался Мамия. — почему ты продолжаешь терроризировать меня?! отвечай! — прижимаясь, вознесшееся дуло лизнуло подбородок Мамии; он отпрянул (совершенно безрезультатно). — почему ты не стреляешь? — ты глухой? отвечай мне! — вот сюда, — его пальцы вспорхнули, скрестившись в около христовом жесте, и коснулись лба Кеничи; он перехватил чужое запястье — истерично, поспешно, так, словно дай злодею секунду взаймы, и всё помещение во главе с детективом непременно взлетит в воздух. из заржавевшей трубы бывшего водопровода сочился молодой, досыта напоенный жизнью мох. словно вторя сердцебиению Кунио, о пол бились капли дождя. размеренные, тягучие, всё в их ничтожном кратковременном существе отсылало на мастера гипноза — вплоть до материи. заманчивый цикл.                   кап                                           кап                                                                         кап подстрекательство, впервые и навсегда, работает против Мамии.                                                       тишина проглатывает выстрел. подстрекательство, впервые, но лишь на мгновение, заставляет Мамию согнуться, беззвучно взвыть, и на его обычном белом лице отражается что-то необычное красное, не румянец, не кровь, но что-то явно человеческое — лишь на мгновение. едва преступник успевает схватиться за грудь, словно вернув кусок больного сердца куда-то на место, как тут же падает от очередного выстрела. — вспомнил? ты... всё вспомнил? Мамия, кажется, впервые отвечает на вопрос — кивает, улыбается — и умирает. покидая исперстанную грудь, воспламенённая кровушка мчится вдоль пола, вскользь облизывает ботинки Такабе и скрывается в канализации.

изрезая кривые улицы Токио, ноги приводят хозяина в ресторанчик на окраине города.

                  

— вам как обычно? — ускоглазая лакейша уплывает в гущу столов, и лишь тогда Кеничи всерьёз задумывается: зачем ей понадобился нож на подносе с кофе?