Everything will be fine

      Промозглый холод старого подвала покрывает всё его существо дикой ртутью: обжигающая мгла, словно он снова находится в Жаровне, вытягивает из его и так слабого тела остатки сил. Глаза даже не хотят открываться, ведь он понимает — откроет и сразу же падет в Бездну. Что за Бездна — он не знает, но чувствует её незримое присутствие у себя в мыслях, что раненной птицей бьётся где-то внутри, пытаясь выбраться наружу.       Ему даже в голову не пришла логическая мысль, почему он думает, что это подвал. Просто чувствует. Он так же может сказать как кататься на велосипеде — помнит ощущение прохладного железного коня под собой, но при каких обстоятельствах это происходило — вылетает из мыслей. Просто это есть где-то в голове. Больше ничего.       Парень до мельчайших подробностей может вспомнить ощущение боли, лавы, плавающей внутри вен. Ледяной воздух наполняет лёгкие и Ньют может поклясться — слышит тихий всхлип и глухой удар капель чего-то влажного об ткань. Его тело несдержанно дёргается, когда непослушная капля попадает ему на веко, стекая по щеке вниз, к вискам, где начинались длинные блондинистые волосы. Табун мурашек покрывает руки и становится неспокойно.       Почему-то кажется, что это чьи-то слёзы.       Ньют с трудом открывает глаза. Лёгкие, будто нерабочий механизм, до последнего пытаются наполнить тело затхлым воздухом, живительным кислородом. Мороз тает в его черепе, превращая все внутренности в один сплошной огненный шторм. Он с трудом держится, дабы не кричать от боли, сжимая руки в кулаки, пытаясь хоть как-то приглушить жар лихорадки в теле.       Тишина. Лишь мирный звук капающих капель, а в голове — Томми. Он не знает этого человека, не помнит, но может представить, как в тёмных волосах отражается солнце, делая их тёмно-рыжими. Он почему-то не помнит большое количество вещей, в голове царствует чернь и пустота, а имя, такое родное имя, набатом стучит в ушах.       «Томми».       «Томми».       Может быть, это его собственное имя?       Ньют продолжает лежать, послушно слушая звуки, которые окружают его. Они мягкие, но он пытается разобраться в себе, чтобы не сойти с ума от гнетущей пустоты в сознании и почти полной тишины. Дыхание его тяжёлое, как у утопающего, который уже готов почти сдаться. И Ньют знает, что у него мало времени. Для чего, почему — он опять же не помнит. Просто знает.       Через несколько минут, или дней, или месяцев — он даже не знает сколько прошло времени — его буквально вырывают из цепкой тьмы знакомые руки, хватающиеся за него, как за спасательный круг. — … Ют! Я здесь, Ньют, ты меня слышишь? — истеричный тихий шепот заставлял его простонать от головной боли и снова закашляться. Мерзкая кровавая слюна тут же запачкала его и так не первой свежести футболку.       Ньют, выжимая из себя последние остатки сил, прошептал: — Я здесь… Томми… — его влажные из-за крови губы, искривленные от боли, едва могли составить связное предложение. Почти чёрные глаза Ньюта открылись, медленно привыкая к яркому свету прожекторов и полыхающего кругом пламени. Его тело казалось тяжелым и сломанным изнутри, пока в голове не пронеслась вспышка.       Томми.       Такое простое слово, состоящее из 5 букв. Т. О. двойное М. И.       Почему-то, после этой, наконец-то, осознанной мысли, в груди распространилось тепло. Словно мама дала перед сном попить тёплого молока с мёдом или с маслом, чтобы он не заболел. Как жаль, что болезнь всё равно охватывала его сознание чёрной паутиной животных чувств, которые не принадлежали ему.       Нервно и быстро оглядываясь по сторонам, он вспоминал что это за место, что он делает здесь, с Томасом. Разрушение и крики людей наполняли воздух внезапными и резкими звуками. Он с едва заметным безразличием наблюдал за тем, как толпа странных, а оттого и сумасшедших людей бежала через улицы, захватывая город безумием и яростью. О, он понимал это чувство. Ньют тоже захотел бежать прямо на огонь, на запах горелой плоти, пока не понял, что абсолютно недвижим. Сил не было даже чтобы голову поднять.       Яркий свет светил в чувствительные глаза, заставляя слегка жмуриться и хмуриться сильнее, с непривычки. Он хрипел, понимая, что его тело вообще не слушалось, а на подбородок стекало что-то зелёное, что от отвращения тянет блевать. Дрожащие худые пальцы коснулись губ. Кровь. Чёрная, как его тьма в голове. Чёрная, как его волосы. И тёмно-зелёная слюна.       Ньют думал, как, наверное, отвратно он выглядел, наполненный безумием до каждой клетки в организме. Его тело было ещё более обессиленным, чем пару минут назад. Чем час назад, чем до заражения. Он не чувствовал такого опустошения даже когда сломал ногу после неудачной попытки вырваться из порочного круга.       Воспоминания, словно всполохи редкого пламени, возникали на углях его безумия. Ньют боролся. До последнего.       Дыхание его стало более поверхностным, руки похолодели, а иногда, в редкие моменты просветления, горели жаром. Сердце билось всё быстрее и быстрее, разгоняя густую кровь по еле-еле функционирующему организму. Было такое ощущение, будто он проснулся в аду, где был обречен умереть. Он знал, что обречён. Он знал, что нужно делать, чтобы спасти Томми, который упрямо продолжал держаться за призрачный шанс на его выздоровление. Болезнь съедала всё больше и больше его мозговой массы — Ньют чувствовал это каждой частицей тела — и он даже не мог понять, что с ним происходит, настолько, уже на данный момент, были разбросаны и запутаны его мысли. — Ньют, мы выберемся. Ты только держись.       Подросток… Хотя, какой он подросток? Взрослый в теле подростка, что прошел через испытания, которые даже многим взрослым пройти не в состоянии. Они этого не заслужили. Никто не заслужил пережить это.       Болезнь, нет, Вспышка захватила разум почти полностью, заставляя с ненавистью смотреть перед собой, проклиная Томаса, Минхо, а так же Аву Пэйдж, из-за которых он стал таким.       Пустая дорога без людей. Разрушения на каждом квадратном метре их пути. Огонь, пожирающий всё на своем пути так же безжалостно, как и его мысли. Громкая сирена и неприятный голос Терезы. Томми спаситель. Томми может спасти всех и его, Ньюта, тоже. Ага, как же. Томми сейчас настолько испуган и потерян, что напоминает слепого котёнка. — Т-томми… — голос у него был искусственным, хриплым, полным каких-то безумных ноток. Он, будто бы, несколько дней не пил — настолько сильная у него была жажда. Когда его тело, контролируемое всё ещё оставшимся в закромах разумом, бросилось на испуганного парня, Ньют понял, что его жажда связана с кровью.       Его тело действовало без его разрешения. Его вены горели, и боль делала всё более безумным. Страшная жажда разрывала его изнутри. Болезнь быстро распространялась по его организму, быстрее чем пару минут назад. Сердце его билось в диком ритме, готовое взорваться в любой момент. Мальчик, существо, или чем бы оно ни было, почувствовало желание зубами оторвать чью-то плоть. Он сходил с ума, он не мог остановиться, потому что вирус в его мозгу подавлял его волю.       Дикие звуки, крики с хриплым оттенком — Ньюту казалось, что кричало какое-то животное, пока не понял, что это из его широко раскрытого рта вылетали сумасшедшие звуки. Страшно. Боже, как страшно       Неловкая драка, где Ньют проехался подбородком по асфальту, слегка содрав кожу. Его разум соображал медленно, как было у некоторых глэйдеров во время сильного испуга, которые стояли и не двигались, тогда как надо было бежать и прятаться. Он бы мог с усмешкой произнести: «Готов поспорить, шанк: они бы на моём месте оставили кланк в штанах». Но единственное, что он мог делать — это снова и снова бросаться на дрожащее тело Томми.       Ему впервые в жизни стало так страшно. Смотреть на то, как Томас уворачивался от явно слетевшего с катушек почти что брата — больно. Наблюдать за тем, как ты без своей воли приносишь вред своим друзьям — страшно. Смотреть на то, как по бледным щекам его Томми стекали прозрачные, как вода в ручье, слёзы — было еще больнее. Да, Ньют мог признаться — но только самому себе — что ему нравилось видеть, как его светло-карие глаза становятся ещё ярче во время его тихого плача, но… Он хотел бы, чтобы парень плакал от счастья, чтобы видеть в его глазах маленькие блики радости.       Он старался. Он правда старался взять тело и мысли по контроль, но не мог. Ненависть к Томасу затапливала сознание и в голове стучало только то, что он виноват. Его тело тряслось — он был охвачен самым мерзким кошмаром в его достаточно короткой жизни. Его глаза были стеклянными, налитыми кровью, а лицо было покрыто потом. Глубоко внутри маленький кусочек его мозга, который не был полностью поглощен вирусом, был в ужасе. Ньюту хотелось плакать, кричать, просить о помощи, позвать лучшего друга, сказать Томми, что он любит его, чтобы он убил его, но голос застревал в горле, вырываясь лишь безумными криками.       Ньюту было страшно. До боли в груди страшно. Он сидел на бёдрах у Томаса, не контролируя своё тело, пытался прокусить изящную, покрытую родинками и бисеринками пота, шею. Брызги зараженной слюны летели на лицо, покрывали уже и так изрядно испорченную одежду. Он рычал, дергался в конвульсиях, чувствуя обжигающий жар ненависти, жар чужого тела. Запертый в своем собственном разуме, Ньют мог лишь смотреть на это убогое подобие драки со стороны. Он уже не понимал, где начинается его ненависть, а где заканчивается ненависть, вызванная Вспышкой. — Томми, убей меня, Томми, — Ньют даже не понял, как на мгновение взял контроль над своим телом, как начал тихо, словно он совсем уже сошёл с ума, бормотать бредовые просьбы. Хотя, какие бредовые? Всем будет лучше, если он умрёт — Томми будет жив. Он потянулся за пистолетом, спрятанным в кобуре у Томаса. Секунда, другая и холодное дуло прижалось к потным, светлым волосам. — Нет! — истерический крик и пистолет отлетел в противоположную от них сторону. Пару секунд и контроль над телом снова принадлежал Вспышке.       Ньют смотрел на парня жадными глазами, заставляя дрожать от страха. Взгляд его был пуст, лишен каких-либо разумных мыслей. Лишь голод, дикий голод был главным. Его зрачки были чёрными, полными жажды крови и мяса. Он не мог с этим бороться, поэтому придвинулся ближе к Томасу с одной мыслью в своем извращенном уме — укусить его, почувствовать кровь на зубах.       Томас почувствовал, как его сердце ускорилось, чувствуя, как сбываются его худшие опасения. Существо, похожее на его близкого человека, но уже совсем потерявшее разум, приближалось к нему, готовое наброситься, как дикое животное.       Но не смотря на это, он не имел права причинять боль и убивать. Ведь где-то там, глубоко внутри, это всё еще их Ньют.       Через мгновение всё стихает.       Ньют слегка приоткрывает сонные глаза и непонимающе хмурится. Дрожь проходит по его телу, когда к его, почему-то маленькому телу, прижимается ещё более крохотное. Он опускает голову вниз и видит белобрысую девочку лет 3-5, одетую в, не по размеру, большие вещи. Её тёмно-карие глаза смотрят на Ньюта наивно, она жмётся к нему ближе и только сейчас он замечает серые стены подвала и уже догорающие угли костра. — Лиззи, ты почему не спишь? Мама будет ругаться, — собственный очень высокий голос удивляет. Удивляет еще больше то, что он помнит её имя. — Да так… Я вот думаю, а правда, что где-то есть птички? Как на картинках? Или всё покрыто этим надоедливым песком? У меня от него уже нос чешется, — она мило дергает носиком, и хмурится, показывая недовольство. — Конечно есть. И я обязательно сделаю все возможное, чтобы и ты, и мама с папой, оказались там!       Ньют по-особенному тепло улыбается, прижимаясь к девочке ближе. Уютная и домашняя атмосфера располагает, вырывая из его груди довольные вздохи. Он почти не помнит, что это за чувство, но вдыхая запах костра, запах мыла от волос сестрёнки, смешанный со сладковатым запахом пота, он понимает, что дома.       Время остановилось так же внезапно, как и начались просыпаться в его голове приятные мысли детства.       Он прижался к Томасу, пока из его рта стекала кровь. Она и раньше стекала, но сейчас… Она особая. Боль в районе груди ослепила и… Наконец стало тепло. Если за воспоминания о доме нужно было отдать такую цену — он бы заразился ещё раз. И ещё. И ещё. Пока нежные и лелеемые воспоминания полностью не войдут в его почти полностью разрушенный болезнью разум. — Т-томми?.. — голос его звучал непривычно сломано. Но он, почему-то, не умер, лишь жалобно прижался к близкому человеку, пытаясь своровать остатки тепла. — Нет… Нет…       Томас шептал, как в бреду, осторожно укладывая успокоившегося Ньюта на асфальт. По подбородку, по щекам стекали капли крови и ему было так хорошо, так спокойно от того, что он не причинил Томасу вреда. Он закрыл глаза, слушая своё мирное биение сердца… — Томас, он жив, чёрт возьми! — и мир наполнился болью снова. Игла вошла в его кожу, заставляя биться в конвульсиях. Он почти кричал, отхаркивая чёрные сгустки крови, открывая глаза, дико смотря на сгорбленную, удаляющуюся спину Томаса. В руках парень сжимал пистолет. Он не слышал. Он думал, что Ньют мёртв. Едва заметная усмешка скривила дрожащие губы, и он провалился в глубокий, здоровый сон. — Теперь всё будет хорошо, — где-то на задворках спутанного, из-за болезни, сознания шепчет мама, целуя сухими губами его покрытый испариной лоб. Он до мельчайших подробностей может вспомнить аромат тушенки и жареных бобов, исходящий от неё. Теперь и правда всё будет хорошо.