Под покровом ночи

Смеркалось. Электричество было перебоями, и подключать много всего сразу к сети было нельзя. Поэтому я довольствовался лишь желтоватой лампочкой на кухне. Буквы на страницах расплывались при таком освещении, поэтому я быстро забросил чтение и свет всё-таки вырубил. Теперь понятно, почему в деревнях так рано ложатся спать — всё, что можно здесь сделать, предназначено рассветным и последующим за ними часам. Собаки во дворе задребезжали цепями и побрехивают неласково. Кошмар, думаю, воры. Красть-то у меня нечего совсем. Разве что грабли да лопаты в сарайчике под забором. Зачем? Ответ пришёл в голову сразу же: сдать на металл и наварить деньжат. Тревожные мысли обступали со всех сторон. Что делать, если правда воры? В моей голове они точно обязаны ходить в капроновых колготках на башке и с пистолетом на перевес. Вдруг убьют? А со двора тем временем шорохи, лязг замка и дверных петель. Точно воры! Уже взломали гады. Димка, давай! Ты не трус! Ты — мужик! Продеваю руки в рукава тулупа, хватаю фонарик, сковородку — классика! — и тихонько ступаю на крыльцо, стараясь, чтобы половицы не слишком скрипели. Заглядываю за угол — воры уже внутри. Калитка распахнута настежь, свет горит, странные звуки из саоайчика. Голос. Кто-то стонет, весьма неоднозначно… Спешно заливаюсь краской — Димка, человек, наверное, ранен, а ты о глупостях думаешь! Если кто-то в моём сарае истекает кровью, нужно срочно помочь ему. Как минимум, для того, чтобы убийство этого кого-то не приписали мне! Собираюсь с духом и всё-таки заглядываю вовнутрь — так быстро, что успеваю заметить только смутный силуэт на груде старых одеял. Он, наверное, пытался спасти меня от воров, но ему тоже досталось! Мысленно наградив мученика званием героя, шагаю в сарай уже смелее. — Что происходит? — голос твердый, а руки дрожат. Первая мысль — убили пистолетом. — Простите меня! — человек взвизгнул, совсем по-поросячьи, и вскинулся. — Я думал здесь никто не живёт! Мне стало плохо и вот я… — Решил взломать мой сарай? Не так уж тебе и плохо было, значит. Человек замер. Он прижимал руку, испачканную в крови, к груди. Волосы спутались и превратились в колтуны с примесью грязи, крови и веточек. Они и без того длинные, а, когда в нормальном состоянии, наверняка, шевелюра до середины спины достаёт. — Пожалуйста, — голос у него тихий, слабый, но уверенный. — Не серчай, сокол ясный. Я полежу до утра и уйду. Мне бы лишь отдохнуть. Он откинул грязные волосы с лица, и я, наконец, смог рассмотреть его. Лицо расцарапано и измазано чёрным, таким же, каким и одежда. Но, бесспорно, красавец. Абсолютное попадание. Пялюсь, должно быть, слишком долго, потому что он смотрит вопросительно и издаёт сдавленный стон. У меня внутри что-то шатается и останавливается на грани от падения. — Я что-то получу взамен? — слова вырываются сами собой. Когда он облапивает меня своим взглядом и цепляется им за область паха, у меня внутри что-то окончательно падает. Не смотрю туда, но догадываюсь, что хлопковые пижамные штаны едва ли в состоянии скрыть эрекцию. — Всё, чего тебе хочется, — он плотоядно облизнул, изогнувшиеся в ухмылке губы, глаза заблестели. Чёрт, он в таком состоянии, а я воспользуюсь этим?.. Он вновь смотрит жадно исподлобья, зазывает в свои сети. Да, воспользуюсь. Шагаю вперёд, он приподнимается на локтях. Тянется ко мне. Чёрт, боже, блять. Мы будем заниматься сексом в сарае на куче грязных матрасов с распахнутыми дверями — любой любопытный может застать нас врасплох. Мы здесь — животные в естественной среде обитания. — Да-да, — шепчет, касаясь резинки моих штанов. — Возьми меня, сокол ясный. Его тихий голос, это дурацкое прозвище, леденящий кожу воздух — всё это кажется таким правильным и настоящим. Он тянет вниз штаны и выкладывает на ладошку мой член. На размер я, как и мои партнёры, никогда не жаловался, но в его руке мой член — толстый и длинный — казался крошечным и уязвимым. — Бабушка, а почему у тебя такие большие руки? — шутканул и ни капли не пожалел, потому как он взглянул на меня своим этим «отымей-меня» взглядом. — Чтобы лучше дрочить тебе, внученька, — он склонился ниже и поцеловал головку. Из-за его головы я плохо видел, что происходит там, внизу, но чувства были невероятными. Как Новый год и День Рождения одновременно. — Бабушка, — я едва выдавил это, — а почему у тебя такой большой рот? Мне хотелось, чтобы он сказал ещё какую-нибудь пошлость. Казалось, я мог спустить только на то, как он говорит «дрочить тебе». — Чтобы лучше сосать тебе, внученька, — он отрывается всего на секунду, чтобы сказать это, но я притягиваю его назад. Теперь я уже взял какой-то контроль над мозгом и подумал: «какого хера здесь вообще происходит?». Но, вместо того, чтобы прекратить действо, я стал сам размашисто толкаться в его глотку. «Я даже его имени не знаю, боже. Насколько низко я опустился?..» Сосёт он просто великолепно, не зря ему Богом был дан такой большой рот. Сосёт, а у меня искры перед глазами. Кончу сейчас… Он позволяет спустить себе в рот. Мой герой. — Теперь можно мне остаться? — он сначала вылизал дочиста мой ствол, а потом только начал говорить, упаковывая меня обратно в штаны. — Теперь я обязан приютить тебя в доме. И позволить тебе помыться. Тебе это явно необходимо. Пока парень — Сергей, как оказалось — пропадал в душе, я соорудил ему однонощную постель на диване. В избе комната была одна — небольшая и пыльная — поэтому я, если что, смог бы следить за незнакомцем. Он выходит из душа в моем махровом халате. И пахнет моим гелем. И выглядит как бог греческий, как аристократ чертов. И ко мне подходит, и так ласково тычется носом мне в щеку, что хочется обнять, сберечь от той мути, что с ним сегодня приключилась. Мы в объятиях падаем на кровать, н он целует меня так сладко и томно, шепчет тихо «сокол мой ясный» и целует, целует, целует, доводя до исступления. Я пытаюсь дотянуться до его члена, но он не позволяет — лениво-играюче бьет меня по рукам и снова склоняется к моему достоинству. Снимает с меня штаны, раскрывая меня перед собой. Тихо выдыхаю «Сережа», глажу его волосы, когда он невероятно умело берет в рот. Позволяет мне толкаться в его податливый рот, крепко держа его за волосы, то вылизывает, то целует. Одновременно с этим мне кажется, что его руки везде — то гладят яйца, то щипают за задницу, то ее же царапают. И всё — прямо в душу залазят. Меня не хватает надолго — я последний раз толкаюсь и заканчиваю внутрь. Нежно обнимаю его, снова целую, не брезгуя и засыпаю. Чтобы утром обнаружить остывшую постель, свой халат на прежнем месте и маленькое пятнышко присохшей спермы на штанах в напоминание о событиях прошедшей ночи.