second life

***

Сложно было переварить тот факт, что сердце может биться быстрее нужного не только от бега, но еще и от чувств к другому человеку. Не трепетать от злости и не сходить с места от тревоги, совсем здесь все иначе. Банально до невозможности, что ворчать в два раза больше хочется. Уткнувшись носом в подушку и отгоняя от лица белый пушистый хвостик. Кажется Муся хотела показать, что она тоже может любить: бодалась головой, кусала ухо и тыкалась мокрым носом в щеку. Ей нравилось перетягивать одеяло внимания на себя, хотя в этот раз ничего не вышло. Захаров заталкивает внутрь себя зевок, а недовольное выражение лица напяливает как можно ровнее. Ему совершенно не понравилось то, что показалось утром в зеркале. Противно и тошно, хоть вешайся на собственном настроении. Вот только никто бы не обратил внимания, продолжили бы ходить вокруг и максимум вежливо здороваться. Душноватые снобы, они окружали и только с холодом работали. Никакого признака человеколюбия только в сторону одного человека, потому что он сам сознательно выставил стену между ними. Обложил колючей проволокой, подвел электричество и вместо злых собак выбрал острый язык. Попрекать самого себя в желании обозначить личные границы, конечно же, Харитон не мог и не стал бы. Хотя в Советском союзе очень уже превалировала идея общих ценностей. Особенно если дело касалось чего-то такого сокровенного, как тайны или просто существование в одиночестве с самим собой. Сколько же сыпалось вопросов относительно личной жизни, а ведь кому какое дело. Просто казалось, что информация еще и такая интимная могла бы стать более общим достоянием. Огрызаться было привычным делом, пусть не всегда и уместным. Да, была у него когда-то жена и маленькая дочка, но все уничтожило время и Чума. Будь оно конечно все проклято, сожжено дотла и развеяно по ветру, но все равно придется идти на работу. Где в радость было только встретить одну лишь отдушину. Сеченов всегда был рад ему, говорил, что счастлив видеть «дорогого друга» в добром здравии особенно, если учитывать нынешнюю ситуацию. У него от шеи всегда пахло совсем еле ощутимо духами «Ландыш серебристый». Слишком, наверное, по женски, но ему так нравилось, что редко менял данный букет на что-то иное. Совсем немного нанести на кожу, растереть пальцем за ушами и на ключицах, чтобы совсем не падать в омут рутины и исследований. Совсем немного хотелось дать жизни в жизни иначе был шанс потихоньку сойти ума. До звона в ушах биться о стену, когда в очередной раз вакцина окажется провальной и пациент прямо на глазах сгорит от болезни. Потому Захаров приобрел такую дурацкую привычку замирать за спиной Димы, наклоняясь вперед, чтобы ну просто проглядеть бумаги, а на деле же посматривал на обросший затылок, на бледную от постоянного сидения в закрытом помещении. Шея тонкая, потому что ни ест ни черта. И пальцы тоже из-за такого вечно холодные и взгляд с голодным блеском. Хотя чаще всего все дело было в желании употребить как можно больше знаний. Все впитать и переварить.       — Иногда мне кажется, что ты испытываешь мое терпение. Ну как так можно то.       — Харитон, друг мой, не стоит разводить беспокойство на пустом месте. Я слежу за уровнем сахара в крови, так что просто присядь и не суетись, — Захаров поправил свой белый халат и почесал виски. Ну вот как ему было угнаться за таким вот прытким умом?       — Я буду делать то, что считаю нужным.       — Какой же ты вредный и в тоже время заботливый. Ну как бы я жил без тебя, Тош? — Сеченов смеется и трет запачканную чернилами щеку, разводя еще сильнее грязь. Безответственный, когда дело касается каких-то таких мелочей. Красивый даже в этом неприглядном свитере, что был заметен под лабораторным одеянием. Нельзя и опасно для мира моды носить такие вещи, особенно если они вам не идут. В крупный белый ромб, да еще и с галстуком. Спасибо, что в мелкую крапинку. Не сказать конечно, что Харитон был силен в искусстве или чем-то таком, но это не мешало ему делать выводы. И все равно и все равно сердце не переставало восстанавливать ритм. Не приходило полного понимания по какой причине, а все потому что отрицание повторной любви накатывало каждую минуту. И разорвать самого себя хотелось, потому что ну куда деваться? От самого себя не сбежишь, тут только смириться и двигаться в том самом направлении, что предлагает судьба. Ученым не стоит верить в такую неощутимую и неощупываемую вещь. Вот только если уж цепляться за реальность, то вот именно за такую можно. Стоило того, хоть и ожидаемо безответно. В здравом уме и трезвой памяти никто точно с головой не кинется в такие чувства, пусть и желание было велико. Хотелось бы раскинуть сети, расставить ловушки, а стоило ли пытаться? Харитон отходил постоянно подальше, образно говоря, держал на расстоянии, по крайней мере пытался, и ничего из этого не помогало. Сеченов всегда был рядом, пылал, как крошечный костер в лесу для потерявшегося путника, и ментально тормошил, не давая закостенеть. Искусный врач и добрый друг, разве что «слепой идит, который не понимает намеков». Вести через мглу отношений совсем не хотелось, потому, через смирение и душевную боль, пришлось успокоиться. Единственный был плюс во всем происходящим в Союзе — общая работа над вакциной. Совместные утра, дни, вечера и даже иногда ночи. И каждый раз хотелось от радости в баранку скрутиться и замурчать, а иногда кусать от злости пальцы. Бесполезные и такие необъяснимые ощущения мешали иногда сосредоточиться. От прикосновений конечно никто не дергался, но вот от активного втискивания в личное пространство и некая беспомощность в некоторых важных руководящих моментах можно было чутка и вздохнуть. Переваривать потом все это в постели и сопоставлять факты приходилось постоянно, будто бы появилась вторая неоплачиваемая работа. С которой еще и сбежать нельзя.       — Тош, как там Плутоний себя чувствует? — Захаров даже не отрывается от бумаг, к которым прилип уже на добрый час. И не замечает сиплый вздох, усталое движение рукой и неровный шаг в сторону стола. Он не видит как по нему скользят поплывшим взглядом и как обратная сторона ладони снимает со лба пот.       — Пока стабильно не очень, но достаточно бодр. Кажется активно флиртует с одной девушкой из отряда. Не сидится ему на месте, даже когда показания скачут туда сюда. Молодость она такова.       — Это…хорошо. Сеченов промахивается мимо стула и проезжается влажной ладонью по краю. Он даже не успевает сообразить и оседает на пол, вздрагивая и испуганно вскрикивая. Перед глазами появляются черные мушки, что перекрывают весь обзор. Если бы ему захотелось, то взобрался бы обратно, встряхнул своими волосами и набросил маску безмятежности, но сил хватило только на то, чтобы опереться на предложенное тут же плечо. Харитон быстро проверил температуру и по первым опознанным симптомам понял — им крышка. Врач, ученый, исследователь сам же подхватил заразу, так еще и находясь в уязвимом состоянии. Вот сколько бы они не защищались, сколько бы не пытались укрепить иммунитет — природу не получилось переиграть. Жар быстро охватил вымученное и истощенное тело, поглощая каждую попавшуюся на пути здоровую клеточку. Кожа сохла, руки тряслись и капилляры в глазах лопались, заполняя белки кровью. Лицо же напротив совсем бледнеет, как штукатурка на стенах лаборатории. И в голове только паника и никаких связных мыслей, а скоро и вообще был риск практически не встать с постели. В первое мгновение пальцы сжались насколько была возможность вокруг чужого запястья, передавая сразу свой лихорадочный пульс. Не нравилось это совсем и хотелось вытащить из себя до последнего мельчайшего кусочка заразу. Она ведь расщепляла будто на мелкие волокна мышцы, не давая сделать самостоятельно даже шага. И кости ломало, что они были готовы рассыпаться в пыль при трении суставов. Захаров был готов бросаться на стены, на прозрачную вставку медицинского бокса и кричать бонусом. Раздирать в кровь предплечья от нервов. Он пугал растерянную Филатову, что пыталась его как-то успокоить. Мельтешила туда сюда и успевала только кружки с кофе приносить. Ласково касалась плеча и после ушла практически в слезах, когда на нее сорвались. Никто не хотел делать ей больно, совсем нет, просто девушка оказалась не в том месте не в то время. Она могла бы сделать замечание или обиженно топнуть ногой, но он прекрасно понимал — здесь сейчас нет ей места. Суеты вокруг было много, а толку пока мало. Опутанный капельницами и подключенный к приборам, Дима слабо улыбался и только с трудом мог голову поднять над подушкой. Ему хотелось как-то успокоить и убедить, что все в порядке. Наверное, пока не было понятно. Не планировалось вообще-то умирать, так что желание выжить захватило все нутро. Оно сразу стало стремиться оттолкнуть каждый комочек вируса, который цеплялся своими отростками за органы, поражая все на своем пути.       — Я не знаю, я боюсь, Дима, — Харитон не говорит громко, потому что не хочет чтобы его услышали. Лучше конечно промолчать, но куда ему. Нет мыслей совсем и как-то нужно заканчивать работу над вакциной, ведь сроки горят и время поджимает еще и у пациентов. Никто не разбирает и слова, никто даже не подходит ближе. Все оборачиваются только и делают большой крюк, лишь бы не потревожить лишний раз. Хищной птицей вьется рядом Кузнецов и смотрит сверху вниз, прищурив светлые глаза. Иногда в них было страшно заглянуть, потому что холод мог обжечь с непривычки. Стержень воина и солдата помогал ему держаться так ровно, чтобы не выдать аналогичного волнения. Он привык защищать, а не наблюдать как начальство, за которым следовало всегда приглядывать, медленно сгорает и даже не может найти в себе силы, чтобы поговорить. Обычно они бездумно тратили время на споры и мелкие пререкания, потому что и собеседник был не глуп и желание возникало почесать языками. Потому он помогает чем может и как сам того пожелает. Захаров рычит на него, чуть ли не ядом плюется, но просто позволяет. Ему самое главное было каждую свободную минуту подходить к боксу и, приложившись ладонью к прозрачному пластику, смотреть. Как же ему мечталось все преграды эти сдвинуть, подойти к кушетке и обнять исхудавшее тело. Если Нечаев не отличался плохим аппетитом, а вот Сеченов же практически ничего не ел, только много пил, потому что был измучен жаждой. Прятал лицо в подушке, потому что не хотел, чтобы на него такого смотрели.       — Я выгляжу ужасно, Тош. Не надо так на меня смотреть, будто бы ничего не изменилось. Знаю же, что все очень плохо.       — Молчал бы уж, я и сам знаю, — Харитон облокотился на стену и только рисует бездумно рожицы, поддавшись внутреннему паникуещему ребенку. Может такая мелочь могла бы и успокоить, ну или дать ложную надежду, — Мы сделаем с тобой вакцину, Мить, и все наладится.       — Не называй меня так, только не на людях, — Дима прекрасно понимал почему и зачем к нему так обращаются. Он медленно умирал и уже практически не находил сил, чтобы хоть как-то связно говорить или помогать разбирать собственные записи. Именно в них был ключ, именно по ним они оба двигались в исследованиях вперед. И все равно, хоть не получалось сделать как нужно и как должно, пытался давать хотя бы толику поддержки. Даже если и ему самому она была нужна. Потому что не безразлично и тоже тяжело смотреть на уставшее лицо, на темные круги под глазами и на легкую седину в волосах. Появилась же зараза. Тонкий локон около ушей, его не всем было видно, но зоркий глаз подмечал все мелкие детали. Потому что было совсем не безразлично и далеко не плевать. Все долго упиралось в неприятные преграды. Не получалось переступить через необъяснимые факты, которых не хватало, а все из-за ограниченности в знаниях. Что-то отказывалось складываться как два и два, хотя ответ как потом оказалось лежал на поверхности. Нечаев ни на шаг практически не отходил от Сеченова — обтирал ему лицо, помогал переодеваться, поил и кормил насильно. Поднимал настроение, если становилось совсем тяжко сидеть или лежать в ожидании. Толком и не прогуляться, так еще и свежего воздуха нет. Курить, естественно, запрещено, так что ломка по сигаретам началась скоро. Пришлось усмирять силой воли, хотя помогало с трудом. Просачивались эти отголоски желания прикусить зубами фильтр, услышать хруст табака и щелканье колесика зажигалки. Потом вдохнуть через рот и нос в себя дым и раствориться в этом покалывании по всему телу, отходящему от легких. Какая же радость поднялась в лаборатории, когда долгожданная вакцина наконец была создана. Захаров облегченно вздохнул и задремал прямо у прозрачной стенки, прижимаясь боком к ней. Не мог дождаться, когда пациентам ее введут. Не хватило энергии — все ушло на последние этапы доработки. Зато после, когда пришло время встречи лицом к лицу, то даже напустил на себя бодрый вид. Обняли за худые плечи и прижал поближе, впуская в себя запах хлорки, спирта, лекарств и древесного шампуня для волос. Дима тепло дышал в шею и чуть дрожал от холода, потому и был укутан в мгновение ока в чужой пиджак. Висел он конечно на нем, зато тепло и уютно было. Больше никаких больничных халатов, дурацких рубашек и прочей лабуды. Только странные свитера, водолазки и классический костюм.       — Весь извелся, Харитон, я тоже рад тебя видеть, — Не стал Захаров что-то отвечать, только утащил в лабораторию, в самый угол на диван и просто стал разглядывать. Запоминать по новой заострившиеся черты лица, бледную кожу и уставшую полуулыбку, что практически не сходила с губ с самого момента выхода из палаты. Они знакомы очень давно, даже слишком и от этого признаваться становится все труднее и труднее. За Сеченовым всегда вилась стайка поклонников и такая же стайка влюбленных по самые уши. И не сказать и не признаться никто из них не мог по разным причинам, но главным источником был самый главный фанат своего кумира — Харитон Захаров. У него и руки сами автоматом тянулись к объятиям, когда друг, с трудом сдерживая слезы, выходил с заседания партии после разгрома всех идей. Чувства комком шипящих змей ползали внутри, душа. Раздирали и капали ядом на сердце, что постепенно истончалось вместе с нервами. Все ребра им двоим поломали, но больше всего осколками задевало всегда того, кто идет впереди. Тонкого и все же достаточно хрупкого, даже если и пытается казаться сильнее. Было всегда проще заступиться, чем дать волю творить все самому.       — Дима, — Захаров голову боится даже поднять и посмотреть прямо в глаза своему собеседнику, — мне нужно сказать тебе кое-что важное, — теперь пора было хоть что-то разумное ляпнуть. Пришло время, переварились чувства за время болезни — мог уже несколько раз потерять, так что не было смысла больше тормозить. Только вперед и только в путь.        — М? Я внимательно слушаю, — Сеченов откладывает первые попавшиеся под руки документы в сторону и откидывается на спинку дивана. Ему было комфортно находиться наконец-то здесь, а не созерцать уже приевшуюся обстановку. Еще лучше себя он почувствует, оказавшись конечно же дома. В своей неприличной двушке, по цене конечно же, хоть и выделенной государством. Зато свое родное и слава богу не в болезненно белых оттенках. Никакого намека — только громоздкая темная зелень обоев и красный бархат штор.        — Мои чувства скорее всего могут быть тебе противны, да и вообще вся эта физиологическая, природная и человеческая муть меня уже вымотали, — руки трясутся будто бы после пьянки, но трезвее чем сейчас мозг ещё никогда не был. Разве что только перед закрытыми глазами плясали свои демонические танцы цветные круги, — сможешь ли ты принять мою любовь или мне просто написать разрешение на перевод подальше отсюда? Молчание золото, а слово серебро. Сейчас же мечталось, чтобы лучший друг наговорил хоть на целую медь, только бы не продолжал сверлить непонятно взглядом. У Димы же был свой метод, свой раздрай в мыслях, которые разбежались от него как тараканы от включенного на кухне света. Он молчит долго, может минут десять, думает, чешет ранку от капельницы на предплечии, а после наконец встает и подходит к стулу напротив него стоящего и, чуть охая, садится на корточки. Его руки ласково касаются колена, поднимаются прямо к горячим щекам и смахивают прилипший к плечу комочек шерсти от Муси. И нежно так в конце прижимается лоб к лбу, чтобы еще и через ладони, закрывающими лицо, передать свое тепло.       — Приму…никуда от меня не денешься. Я весь твой и ты будь тоже весь моим.       — Всегда.       — Всегда. Когда они через долгий месяц после признания наконец оказываются наедине и уже дома, то остатки контроля падают вместе с пустой бутылкой коньяка на пол. Сеченов все еще худой, все еще немного слабый после болезни, но уже такой тактильный, такой жгуче жадный до прикосновений. Его было много, его оказалось совсем невозможно поймать, когда он безумно пьян и его практически не возможно было заткнуть. Он распаленно шептал на ухо, все еще не вылетевшие за рабочий день идеи на ухо, пока снимал с себя брюки. Пока целовался, то умудрялся еще успеть все везде потрогать своими длинными руками, будучи погруженным спиной в недра кровати. Невозможнный, шумный и все-таки безумно притягательный во всей своей совершенности. Пусти и не на сто процентной, все равно такая не была нужна. Ничего идеального не бывает и быть не может, особенно среди людей. Найдется ложка дегтя в бочке с медом когда-нибудь. Захаров изначально не мог поверить своему счастью, когда целовал сухие губы, когда прикасался к талии, когда сжимал хорошо ложащиеся в ладони колени. Ему казалось все это просто больной игрой воображения. Что никакого вот этого мимолётного счастья нет и что его давным давно отвергли. Грубо посмеялись, а не отвечали на каждое касание с жадностью. И уж точно не краснели от смущения, а от злости скорее всего. И вот было же все совсем не так. Это показалось с лёгкостью, стоило лишь снять нижнее белье. На плечах оставалась полурастегнутая рубашка просто для антуражу не больше. Для них двоих опыт в таком деле был совсем не новый, просто очень хорошо умели скрывать. Зато не оказалось испуганно-удивленных вздохов и прочей ереси, через которые давно прошли. Нет больше зажатости, только уверенные ласкающие движения. Харитон запоминал как нравилось и двигался быстрее чем привык, обхватив бедра как можно выше и наклонившись вперёд. Создавался тот самый нужный эффект давления, от которого голос Сеченова срывался на довольный хрип. Он сразу же начинал сжиматься и двигаться на встречу, проводя алые следы ногтями прямо через одежду. Полностью потерял контроль, закатив глаза и полностью перейдя на сторону удовольствия. Его будто бы током ударило, что разом все нервы встрепенулись и загорелись как новогодняя гирлянда. Все между ними пошло хлюпало, а на простынь в мелкий белый цветок стекала смазка, образуя лужицу. Пачка презервативов была беспощадно разорвана, а уже позже они точно со стыдом на лице от этого посмеются. От того какие были несдержанные и как до хрипоты в голосе сдерживали собственные стоны. Как уничтожили всю чистую кожу засосами, ранками и поцелуями. Диме быстро надоело находиться в принимающем положении, так что после непродолжительного секса в коленно-локтевой позе, где узнал о собственном теле много нового, он повалил Харитона на свое место. Искусал открытую для него шею, хищно облизнулся и цепко вцепился в бедра. Ему понравилось стимулировать на грани «срыва» с катушек член, то ускорять движения тонких пальцев, то притормаживать, доводя до недовольного шипления. Он целовал запястья, облизывая кожу там ровно так же, как и полчаса назад его. Приятно оказалось ещё и сжимать мышцы чуть ли не до синяков. Когда за бедра руки держались при особо активных движениях оставались синяки.       — Ты меня практически съел, Дима, — Харитон стонет, прикрыв глаза и толкается навстречу, чтобы усилить то острое приятное чувство внизу. Он все ещё ощущал спиной тепло чужого тела и от этого становилось гораздо комфортнее. С члена капала естественная смазка, смешиваясь с потом, и оседала на поджавшемся животе.       — Ты мной уже насытился дай и мне попробовать. У Сеченова не хватает сил, чтобы закончить начатое, так что после долгих попыток хоть как-то скинуть оргазм, он все же пытается успокоиться. Прижимается спиной к груди и сводит ноги, чтобы между бедрами зажать чужой член. От трения и от приятных ощущений у Захарова окончательно поехала крыша. Он прикусил зубами такой притягательный затылок и спустился губами вниз по бледной коже. Было приятно видеть как гнется и как мнется будто пластилин партнёр. Как льнет, пытаясь втиснуться и усилить момент притяжения. Сейчас же Харитон тише воды и даёт просто руке двигаться так, как правильно. Он делает так же приятно, как и себе — уделяет долгое время верху и после спускается только ниже. Когда белесая жидкость пачкает ладонь и когда в сладком оргазме больше не дрожит тело, Сеченов улыбается от уха до уха и сворачивается под боком. Ему после перенесенной Коричневой чумы было достаточно просто пригреться, чтобы сон сморил. Захаров его только по макушке гладит и нежно прижимается к ней же губам, как уже глаза закрываются. И внутри он радуется — наконец-то здесь, рядом. Целиком и полностью его, вместе с чертовой вакциной в крови, с сумасбродными идеями и ужасным вкусом в моде. Это любовь.