Крейзи-меню

— Что надеть? Я никогда не был в подобных заведениях. Питер отводит меня в святая святых — гардеробную. Я делаю изумлённый вид — я тут впервые. Пытаюсь не смотреть на полку с духами, где стоит фотография Питера с женой. Кидаю комплименты обуви, ремням и многочисленным рубашкам. Фальшиво лукавлю. Выдаю себя с потрохами. Накручиваю верёвочку на палец — стягиваю резинку шорт. — Костюм? — Питер проводит рукой по пиджакам. — В клубы ходят в костюмах? — Да, но не думаю, что в костюме будет удобно плясать на танцполе. — Уолтер, моему начальнику — 70, а директору итальянской компании за шестьдесят. Старики не танцуют. — А вдруг ты кого-нибудь подцепишь? — Смеёшься? — Питер прикладывает к себе тёмный пиджак и смотрится в зеркало. — А что такого? В клубах полно народа. Люди пьют, веселятся и целуются на барной стойке. Пьяненькие девушки выбирают красавчиков. — Меня не интересуют пьяненькие девушки, и я не красавчик. — А пьяненькие парни? — буравлю взглядом из-под широких бровей. Питер отказывается от тёмного пиджака — вешает обратно. Модельер во мне трубит в трубу. Почему-то хочется светлого. Белые брюки, кремовая рубашка, коричнево-бежевый пиджак, ореховый ремень. — Без галстука? — удивляется Питер сложенным на банкетке вещам. — Лёгкость. — А ботинки? Забираю с полки замшевые серо-коричневые чакка. — Обычно в клубах плитка на полу. Ботинки на плотной подошве в самый раз. — Дезерты, — Питер забирает пару. — Ладно, как скажешь. Твою мать, я ни черта не разбираюсь в мужской обуви. Я немного разваливаюсь на маленькой банкетке — если такое возможно — и наслаждаюсь созданием арт деко. Светлые тона подчёркивают сексуальную натуру брюнета. Первым делом — брюки. Белый увеличивает размер: треугольник на паху Питера скручивает мои соски. Вторым делом — носки. Короткие, чтобы не выглядывали из ботинок, в цвет брюк. Майки и футболки нам не нужны. Мы харизматичные, а не классические. Бургер не выпирает, салатные листья его утрамбовывают. Ткань рубашки тонкая, но не прозрачная. Только я знаю, насколько волосатый живот у Питера. Ненамного. Я одобряю. Две верхние пуговицы не застёгиваем. Ботиночки, конечно, не подходят по цвету к ремню, но лёгкая контрастность не помешает. Питер душится. Я знаю, куда он смотрит, он не отходит от полки с фотографией. Готье, Диор, Бриони. Пахнет какао и инжиром. Это Готье. — Что выдаёт моё нежелание ехать? — Питер прихорашивается перед зеркалом в полный рост. — Не знаю, — подхожу к нему сбоку. — Я бы познакомился с тобой в клубе. Семеню за Питером в гараж через гостиную. Мой похититель ездит на чёрном БМВ. Не джип, не очень длинная машина. Большего я сказать не могу — не разбираюсь в крупной технике. Гараж маленький, не заставленный. Здесь в основном вещи Майкла. Инструментов мало, стандартный набор для дома и сада. Питер поднимает роллетное полотно. На меня набрасывается вечерний ветер. Чувство свободы. Крадущаяся ночь заставляет мечтать о прогулке. Настолько дурацкое желание погулять по улице щекочет глаза. — Прохладно. Замёрзнешь, — Питер курит на выезде из гаража. БМВ разогревается. Я укутываюсь в вязаный кардиган Питера. Голые ноги, увы, закрыть нечем. Пачкаю чистые носки — кто знал, что предстоит на секунду вырваться наружу? Сигаретный дым обводит лицо. Какао Готье подмигивает вишнёвому пирогу в холодильнике. — В заточении мы ценим свободу, — Питер тушит сигарету и оставляет меня одного на выезде из гаража. Разбежаться и перепрыгнуть высокий забор. Почувствовать траву под ногами. Навсегда забыть похищение. Шум мотора зовёт обратно. Питер прощается и выезжает из гаража. Роллетное полотно опускается. Ларс присваивает себе диван в гостиной. Свет выключен. Посмотрим фильм и пойдём спать. Не засну, зная, что Питера нет дома. В 10:50 я подъезжаю к заведению под названием «Вёрджинс». У закрытых дверей стоят группы людей — мужчины. В темноте мелькают белые брюки Пастьера. Макхэтти курит, курит Бекерман, Пастьера громко смеётся и вертит в пальцах сигару. Уолтер не знает, куда я поехал. Клуб — завеса женского стриптиза. Не хочу расстраивать Уолтера. — Я думал, ты догадаешься взять такси, — Бекерман на веселе. — Не собираюсь пить, — здороваюсь рукопожатием с Пастьера. Он тоже в приподнятом настроении. — Не умеешь ты расслабляться, Питер, — Бекерман докуривает и тушит о мусорник сигарету. Подвальное помещение заперто. В чёрную дверь под фонарём заходят девушки в куртках и пальто. У кого-то работа заканчивается, у кого-то начинается. — Это моя идея, моя прихоть, — Пастьера показывает на себя большими пальцами. — Я не так часто приезжаю в Штаты, но предпочитаю насладиться новыми территориями «Терры инкогнито». Клубы, рестораны. Я люблю шум и людей. — Питер — твоя противоположность, — Макхэтти выпускает дым и потирает ладони. — На сайте указана услуга «эротический массаж». Забиваю её. — А ты что испробуешь? — Бекерман ехидно улыбается старческими морщинами вокруг рта. — Ничего? Попьёшь водички? Ты же за рулём. Посидишь со сложенными на коленях ладошками? — Танцовщиц нельзя трогать — таковы правила, только за дополнительную плату, — предупреждает Пастьера. Завсегдатай тусовщик и ценитель противоположного пола. — Старики не танцуют, — даю отпор Бекерману. — У стариков зачастую сердце не выдерживает эстрадиол. — Прекрасно умереть под голыми женщинами, — он отбивает колкость. — Приятное сочетание цветов, — Пастьера осматривает меня с ног до головы. — Мужчины почему-то избегают белый. В Неаполе я только и ношу светлые оттенки. — Да, я тоже предпочитаю пастельные цвета, когда приезжаю в Италию. — Рим — город Ромула. Дверь в подвал открывается. Занимайте места. Неизвестные мужчины спускаются по ступенькам. Бекерман за Макхэтти. — Вы в первый раз? — Пастьера чувствует мою растерянность. — Не бойтесь. Это забавно. Красно-синий неон подсвечивает вывеску над железной дверью. Пока мужчины курили на улице, женщины гримировались и наряжались. Заходишь девственником, выходишь потаскухой. Сладкий жар бросается на третьей ступеньке. Кожа на стенах ничего хорошего не предвещает. На входе в зал женщины в костюмах — секьюрити. Соответствующие внешность и телосложение. — Бекерман. Депозит. Это танец. Танец, которому обучают треть женщин мира. Я знал его с тех самых пор, как увидел Деми Мур на кассете. Партнёры — принцы и голодные артисты, греческие боги и клоуны. Несомненно, ведут всегда женщины. Они делают первый шаг, не двигаясь с места. Я понимаю, что в конце концов каждая из них предстанет предо мной. Примитивные, прекрасные животные. Их телами движет неизбежность грядущего. Шесты отныне называются пилонами. Обнажение — танцем. Молодые девушки скучают на втором курсе инженерного института. Они идут в стриптиз, потому что любят танцы и деньги. Змеи сбросили чёрную кожу и застелили квадратную плитку. Столики пахнут фруктовыми коктейлями, шампанским, сырами и кесадильей. Предвкушение. Занавес закрыт. Девушки-официантки в красных футболках-поло. Женщины работают, мужчины отдыхают. Гендерные противники. Две девушки на круглых балкончиках разогревают публику, разжигают аппетит. Закуска перед горячим. Администратор в блестящем сером костюме провожает нас за столик у сцены под одним из балконов. Аспид в нижнем белье нападает через прорези. — Джин, ты ей понравился, — Пастьера обращается к Макхэтти по имени. Девушка свисает с балкона. Когти казуара ковыряют покрытый пухом череп. — Детка, как насчёт эротического массажа? — Макхэтти подставляет щетинистую щёку под ласку. Самец жаждет самку. — Отдельная плата, — отвечает стриптизёрша. — Я ещё не разгорелась, ты ещё не напился. — Официант! — кричит Пастьера. — Время ознакомиться с меню, — очки-авиаторы в нагрудном кармане пиджака. У Пастьера карие глаза. Соседние столики заполняются едой и напитками. На втором этаже закрытые комнаты. Приват? Музыка звучит очень громко. У нас отвратительное место — рядом с колонкой. Рядом со стеклянным душем. — Что будем пить, молодые люди? — двадцатилетняя на вид официантка в красной футболке-поло крутит во рту зубочистку. — Начнём с лёгкого или сразу бахнем? Бекерман переглядывается с Пастьера. — Бутылку бренди, самого дорогого, — желание американца. — Пьетро, Вы поддержите нас? — интересуется Пастьера. — Предпочитаю вино. — Аналогично, — он улыбается седой небритостью. — Однако на чужой территории следую законам. — Пит, может, водички или сочка? — насмехается Бекерман. — Крейг, может, сделаешь эротический массаж Джину? Ненавижу музыку. Музыка долбит по ушам. Уолтеру бы понравилось. Плюс один в плейлист. Ничего не смыслю в битах. Где же инструментал? Где волнение? Где переживание? Где соблазн в нотах? Музыка рисует движения в виде подсказок. Десять девушек на сцене предстают перед зрителями полуодетыми. Латекс натирает смоченную кожу. Макхэтти двигает головой под биты. Два шага до сцены. Три ступеньки и ты на сцене. Стесняюсь спросить, где галстук Бекермана? А вижу — в кармане. Мужчинам нравятся женщины. Женщинам не нравятся мужчины. Созерцание прекрасного против отторжения брутальности. Идеальный размер груди — третий. Так много бюстгальтеров одновременно я никогда не видел. Натренированные животы, варикозные ноги на двадцатисантиметровых шпильках. Стриптизёрши, как и нефтедобытчики, не хвастаются здоровьем. Главные героини ловят аплодисменты и восторженные взгляды. Мужчинам дай повод посмотреть на голую женщину. Они без разрешения начнут её трогать. Между номерами музыка. Между стриптизёршами и зрителями ведущие. Депозит — тысяча долларов. На столе алкоголь без закусок. Едят в ресторанах, в клубах пьют. Скука от подошв дезертов до кончиков ресниц. Не люблю клубы. Не люблю скопления людей. Музыку можно послушать и дома. Можно послушать песню в исполнении Уолтера. За занавесом готовят новый номер. С соседнего столика падает ведёрко с бутылкой шампанского. Час от начала — кому-то достаточно наливать. Официантки злорадствуют. Чем больше коктейлей — тем больше пропорций алкоголя. По запаху легко определить, что в лонг айленде преобладает — водка, ром, джин или текила. Колы нет, кубик льда разбавляет спирт. Официантки крутят зубочистки в зубах, зритель пускается в пляс. Я слышу скрипку. Новая мелодия отличается от предыдущих. Необычно услышать скрипку в стриптиз-клубе. Номер для меня? Кто для меня разденется?

Я знаю, что мы молоды.

И я знаю, что ты, возможно, любишь меня.

Женский голос мне знаком. Я слышал его неоднократно. Чувство неуверенности плодит интерес в порванном нерве. — Это Леди Гага? — спрашиваю громко. Бекерман разрывает зрительный контакт со стриптизёршей на балконе — там уже другая девушка, не подружка Макхэтти. — Питер, не можешь спросить что полегче? — Sì, è Lady Gaga, — подтверждает мою догадку Пастьера.

Но я просто больше не могу быть с тобой,

Алехандро...

Я достаю сотовый из пиджака и звоню домой. Однотипный треск прерывает поедание пирога с вишней — я просыпаюсь. Без пирога во рту. Желание просачивается в сон. Ларс поднимает голову на звук. Телефон. Телефон звонит. Зачем звонить в 12:05? Это полиция?! За мной?! А вдруг это подруга Питера — та, у которой ночует Майкл? Вдруг что-то случилось с Майклом? А Питера нет дома. Отлично! Звонящий настойчивый. Если незнакомка знает, почему Питер оставил ей Майкла, почему звонит на стационарный телефон, а не на сотовый? Определитель номера. Много цифр. Поднять? А что сказать? Ничего. Послушать, что скажут. Я отвечаю на звонок. Мне звонит девушка. Самая прекрасная девушка на свете. — Не называй моего имени, не называй моего имени, Алехандро. Я не твоя детка, я не твоя детка, Фернандо. Не надо поцелуев, не надо прикосновений. Просто докури мою сигарету и тшш! Не называй моего имени, не называй моего имени, Роберто. Алехандро, Алехандро. Але-але-хандро, Але-але-хандро. Ликование обхватывает ладонями щёки. Меня по-разному кадрили, но никогда не соблазняли. «У тебя милая мордашка. Я бы тебе…» — в таком духе. Мне признавались в любви, заливая спермой анальное отверстие. Никто. Никогда. Не давал мне послушать Леди Гагу через телефон. Музыка орёт. Питер в клубе. В клубах всегда громко играет музыка. Люди танцуют. Ослепительный мужчина в светлом костюме вытягивает руку с телефоном, чтобы я присоединился к нему. Это крейзи-меню. Меню с услугами стриптизёрш. В клубе у девушек стандартные обязанности: танцевать и общаться с гостями. За это им под одежду вкладывают чаевые. В крейзи-меню входят дополнительные услуги: приватный танец, массаж, поздравление с днём рождения и «текила боди». Оплата в депозит не входит. Это нам рассказала прелестная стриптизёрша — подружка Макхэтти с балкона, на которую он клюнул, как только сел на диван. — Ты созрел для массажа? — она обводит металлическую оправу очков. — Я созрел, как только тебя увидел, детка, — Макхэтти пьян, — но ты куда-то от меня убежала. Эротический массаж подразумевает полное обнажение, лосьон и мастурбацию. Никаких оздоровительных функций. — Ты — женатый человек, Джин, — я пью газировку. — Жена не осмелится на массаж простаты, — смеётся Пастьера. — Тут восемьдесят процентов женатых, — обращается к статистике стриптизёрша, прижавшись грудью в бюстгальтере к Макхэтти. — Семьянины отдыхают от семей. — Я не женат! — гордится Пастьера. — Я наслаждаюсь жизнью! — неконтролируемая итальянская жестикуляция. — Я на пенсии, — Бекерман плывёт от опьянения. — Я — дед. Моя жена сняла парик перед сном. Стриптизёрша и Пастьера смотрят на меня в ожидании откровения. — Я не женат, — без подробностей. — Поняла, — кивает стриптизёрша и проводит губами по щеке Макхэтти. — Тебе здесь понравится. — Нет, Вы не поняли. Я — наблюдатель. Не исполнитель, не партнёр. — Все так говорят, Пьетро, — Пастьера затягивается неподкуренной сигарой. — До первого тет-а-тета с прекрасной синьорой. — Синьор Пастьера, я не умею расслабляться. — Диего, — он улыбается. — Не надо фамилий. Стриптизёрша уводит за руку Макхэтти. Оплата за дополнительную услугу первому попавшемуся администратору. Предвкушение секса оставляет следы от подошв оксфордов и шпилек. Куда бы человек ни отправился, он везде жаждет секса. Бекерман стучит меня по коленке: — Выйдем покурим? Ночной Нью-Йорк грязен и откровенен. Девушки лёгкого поведения отдали территорию стриптизёршам. Противостояние тел и форм секса. — Когда состоится разговор? — выпускаю дым носом. — Я бы лучше вышел покурить с Пастьера, чем с тобой. — Его не берёт никакой алкоголь, — Бекерман сидит на лавочке под фонарём с очками на лбу. — Знал бы ты, сколько он выпил в ресторане. — Трезвый разговор приоритетней опьянённого, поэтому я предпочёл воду, а не бренди. — Поэтому Пастьера ждёт, когда мы с Джином отключимся, чтобы вы остались наедине. Подожди, Пит, мне осталось немного. — А если он не заговорит? — Заговорит-заговорит. Вот увидишь. Он алчен. Нельзя вечно улыбаться и смеяться. Утром Пастьера и Фоссиле улетают в Италию. Срочное собрание в химической компании. Трапезу не следует откладывать надолго. У Пастьера список мелких компаний для «поглощения». Твои методы его не устраивают, твои ножи и вилки слишком тупые для разрезания сырого мясо. — Да польётся кровь. Кровопролития не будет на сцене. Пастьера привязывают верёвками к столбу. Сожжение. Интимное. Упование тактильностью. Мужчинам приятны касания. Касания обыденны в стриптиз-клубах. На белых брюках появляются складки от женских рук. Пах — личное пространство. Золотая клетка для венценосного журавля. Ремень расслаблен. Ладони натирают гениталии. Мужчины в 60 не хвастаются фигурой. Голубая рубашка расстёгнута до живота. Седые волосы на груди электризуются от внимания прекрасного пола. Хотел бы я оказаться на месте Пастьера? Ни за что. — Вот он тоже итальянец, — кричит на ухо Бекерман. — Почему же ты не такой итальянец! Мой темперамент отождествляет Рим. Многовековая архитектура рассыплется от непредвиденного жеста. Эфемерность скрывается за закатом. Когда сядет солнце, я растворюсь в бесславии. — Вы пропустили такой номер! — Пастьера присаживается к нам с Бекерманом на диван. — Они буквально вытащили меня за руку на сцену! — Джин не появлялся? — интересуется Бекерман. — Администратор сказала, что эротический массаж продлили. Пространство между сценой и зрителями заполняется ведущими и стриптизёршами. На прямоугольный стол ложится девушка в купальнике. Стадо шакалов выстраивается в очередь. Каждому достанется по куску. Я сижу на диване с краю. Нога на ногу. Пустая сцена выглядит цветным полотном, куда не ляжет моя будущая жертва. На корточках рядом со мной девушка — я не заметил, как она подкралась. — Не хотите поучаствовать в «текила боди»? — вежливо спрашивает шатенка в короткой юбке и облегающей майке. — Нет, спасибо, — отказываю. В микрофон объявляют начало «вечеринки». Стервятники набрасываются на ещё живое тело. — У нас вкусная текила, — стриптизёрша в майке толкает меня плечом. — Пойдём. Чего ты стесняешься? Это абсолютно бесплатно. — Вкусная текила? — воодушевляется Пастьера. — Пьетро, пойдём! Не понравится девушка, понравится текила! — В крейзи-меню есть услуга «текила боди», — опускаю глаза на стриптизёршу, что положила подбородок мне на колено. — Она платная. Не хочу платить сто долларов за то, что не заказывал. — Пьетро, я заплачу, — не терпится Пастьера. — Общая бесплатная, приватная платная. Я приглашаю. — Пригласи его, — показываю на Пастьера. — Меня не надо приглашать, — он поднимается с дивана и застёгивает пиджак. — Я там, где женщины. — Удачи, — взмахиваю кистью. — Попробуй сочный лайм. Мне кажется, ты предпочитаешь сладко-кислое. Я соглашаюсь, потому что она меня раскусила. От одного глотка текилы я не врежусь в столб. Нет желания пить и облизывать голое тело. В очереди моё место приблизительно восьмое. Среди пьяных банкиров, спортсменов и бисексуалов итальянцы выделяются. Стриптизёрша в юбке, чьё имя я не знаю, стоит между нами. Она аплодирует и пританцовывает. — Выбираешь любое место, на котором увидишь дорожку соли, — она объясняет правила, комментируя действия участвующего парня. — Слизываешь соль, выпиваешь стопку текилы и съедаешь лайм. Руками не пользуешься. — Почему я не могу вытащить лайм у неё изо рта пальцами? Я не коснусь её губ. — Она хочет, чтобы ты коснулся её губ. Нас вдвоём приглашают к столу. Еда из одной тарелки. Ведущая предлагает отведать одновременно. Я отказываюсь — предлагаю Пастьера начать первым. Публичное тело с засосами на коже. Бюстгальтера нет. Неестественная грудь четвёртого размера. Нижнее бельё приспущено из-за соли. Сколько языков залезло тебе в трусики? Пастьера слизывает соль с соска, принимает стопку текилы и впивается поцелуем в лайм. Мужчина никогда не откажется от бесплатного, ничего не значащего поцелуя. Овации. Стойка победителя. Новый кусок лайма во рту. Моя очередь. Девушка ещё не отошла от взаимодействия с предыдущим «клиентом». Грудь, низ живота, шея. Я выбираю рёбра. Слизываю, не вытаскивая наружу язык. Мои кисти на столе. Дерево вместо металла. Свободная, а не скованная кандалами. Мужчины занимают место в подвале, не женщины. Мне не наливают. Мне вливают остатки текилы в бутылке — один глоток. Я наклоняюсь к размалёванному лицу в блёстках — ничего не испытываю к девушке — забираю лайм, не испробовав губ. Девушка удивлена отстранённостью. Я заглядываю в её глаза и наталкиваюсь на благодарность. Пастьера аплодирует у меня перед носом. — Текила и впрямь сносная! На нашем диване нет Бекермана — он слизывает соль с задницы. Пастьера заказывает вторую бутылку бренди. Я устал и хочу спать, глаза слипаются. Музыка не радует. Настроение пытается поднять стриптизёрша в короткой юбке и майке. — А я думала, ты закажешь текилу, — она подсаживается ко мне без разрешения. — Не меняю мнения о вечере, — присасываюсь тонкими губами к стеклянному горлышку. — Даже не взглянешь на них, — она пододвигается ко мне вплотную и кладёт руку на спинку дивана. — Не подсматриваю за женщинами в душе. Три девушки в прозрачном длинном душе моют друг друга. Похабщина. Я не вкладывал сексуальный подтекст в джакузи с Уолтером — во все разы, кроме последнего вчера. — Lei è bellissima, — Пастьера начинает вторую бутылку бренди. Бекермана уносят на столе вместо «девушки-текила боди». — Я предлагаю приват, — голос шепчет в правое ухо. — Не знаешь, чем занять себя? — отвлекаюсь от её присутствия разглядыванием бара вдалеке. — Не наплясалась? — А ты как будто знаешь, сколько я танцевала сегодня. — Я видел тебя на балконах. Ты была в ковбойской шляпе, в следующем номере — в бронежилете на голое тело. На сцене предпочитаешь левую сторону. Садишься на шпагат, как и все, — хорошо. — А я думала, у тебя хорошая память только на числа. Мне скучно. Клуб надоедает. Хочу домой. Откидываю голову на спинку дивана. Любуюсь детскими чертами лица. Она молодая до жути, дай бог 20 лет. У неё смешной маленький нос и надутые губы — надутые обидой, а не силиконом. Я не видел Беллу двадцатилетней. Она точно была не такой. — О каком привате ты говоришь? — Где будем только ты и я. Твоё тело и моё. — Я не хочу видеть тебя голой. — Я не разденусь перед тобой. — Почему я? В клубе полно мужчин. Вон забирай, — кидаю взгляд на Пастьера, пьющего бренди, как воду. — Он — иностранец, страстный мужчина. А я скучаю в откровенном заведении. — Тебе не понравилась «текила боди». Ты сюда больше не придёшь. Я оставлю приятное воспоминание. — Одно условие: ты забудешь моё имя, я не узнаю твоё. Воодушевлённый Бекерман набрасывается на вторую бутылку бренди. Пастьера пьянеет — опухшие веки закрывают карие глаза. Разговор может оттягиваться до утра. Сначала я наслажусь женщиной, а потом избавлюсь от держащего меня за яйца итальянца. Неизвестная ведёт на второй этаж. Между нами три шага. За закрытыми дверями приватные комнаты, в одной из них Макхэтти. Вероятно, умер от оргазма или похудел от многочасового массажа. Администратор зачитывает правила: запрещено оголять половой орган и ощупывать девушку. Двести долларов. Если нарушу правила, заплачу пятьсот. Музыку выбирает она. Наряд выбирает она. Под юбкой и майкой — розовый купальник. Куски ткани закрывают соски и промежность, остальное — полоски. Полиэстер, нейлон, спандекс, лайкра. Она расстёгивает на мне пиджак и сажает на стул. — Ты обещала не раздеваться. — Я в одежде. Дразнение танца на коленях подкрадывается снизу. Возвышенность мужчины не придаёт статуса. Власть в движениях. Глаза цепляются за открытую пикантность. Почти голая. Почти можно коснуться. Позы на полу откровенные, техника блистательная. Девушка стройная, спортивная. Безупречная фигура для стриптиза. Циничность подначивает сорвать купальник. Мне известно, как выглядит твоё тело, но я желаю избавиться от лишнего. Ноги подняты. В стороны. Горизонтальный шпагат. Мнимая скрытость. Превосходно. Личное остаётся личным. Я бы опустился на пол и лёг на тебя. Я бы остался в одежде и вошёл в тебя. Она заставляет широко расставить ноги. Близкий контакт оттягивается. Номер не предполагает обыкновенное сидение на коленях. Красота заключается в перешагиваниях, трениях по ляжкам, заходах за спину. Она прощупывает меня. Я такой возможности лишён. Мнёт плечи, залезает под рубашку. Склоняет лицо и проводит носом по щеке. Бетонное спокойствие не нагревается. Меня перестали возбуждать женщины? Меня не возбуждает конкретная женщина. Она подлезает под рукой и садится на колени. Не люблю стринги — некрасиво. Открытые ягодицы зазывают. Хочу ударить. Тонкая полоска не сдвигается. Хочу убрать. Хочу запустить палец под ткань. Она ставит руки мне на колени и прижимается спиной к груди. Откидывает затылок на плечо. Имитирует секс. Я не имитирую восторженность. — Медленно, — шёпот накрывает шею. Она вплотную на мне. Я ощущаю бессмысленные стринги. Складки на паху непредвиденно раздевают девушку. Она продолжает сидеть, но склоняется вперёд — ставит на пол руки. Водит ягодицами в стороны. Хочу сближения. Я надеваю белое в жару. Сейчас мне жарко, цвет не спасает. Достаточно расстегнуть ширинку. Я прикусываю внутри нижнюю губу и откидываю голову. Не чувствую рук — нет крови. Танец превращается в секс. Мы притягиваемся: она задом, я передом. Она насаживается, я толкаюсь. Кисти на дезертах — она не даёт стопам оторваться от пола. Желание поднять и прижать девушку становится неудержимым. Она резко отстраняется. Я опускаю голову и принимаю вызов. Нет надобности скрывать дикий восторг в брюках. Исступление водит ладонями по икрами. Достаточно расстегнуть ширинку и притянуть лицо. Я бы не отказался от её губ. Коралловая помада не испачкает светлую одежду. Пальцы растирают паховые складки. Ремень сдавливает живот. Сперма не прольётся. Я умею воздерживаться. Но я бы с удовольствием пролил на неё сперму. Она встаёт на голову и поднимает ноги. Переворачивается. Садится на колени лицом ко мне. Руки норовят обнять талию, но лишние триста долларов умоляют остаться в кармане. Она обвивает шею и встаёт. Перед глазами лицо, но меня больше волнует грудь. Пах загорается от соприкосновения с ягодицами. Я глухо рычу и отдаюсь во власть. В голове «69». Докатился. Перевернуть вниз. Она сама перевернётся и закинет ноги мне на плечи. — Быстро, — слово вылетает моментально. Она скачет. Прижимает щекой к груди и держится за спинку стула. Бёдра горят. Физические нагрузки давно вышли из моей жизни. Жертвы направляли буйство в крики. Жёсткий секс заключается в работе гениталий — не только мужских, но и женских. Наездница агрессивная и неуправляемая. Стоны придают реалистичность. Промежность трётся о живот, ягодицы опускаются на эрекцию. — Стой-стой, — я поднимаю кисти в знак завершения. Она замирает, держась за шею. Стоит на мне. Я закрываю глаза и терплю. Никакой эякуляции. Дышу медленно. Пять секунд. Двадцать секунд. Глубокий вдох. Отдал бы тысячу долларов за предоставленную услугу. Я дожидаюсь, пока она наденет юбку с майкой. Между нами ничего не произошло. Она не на коленях, я на прямых ногах. — Прости, если вёл себя бестактно. — Полный порядок. Не зря я выбрала тебя. Перед выходом из приват-комнаты я целую ей руку. Я не вернусь в клуб, но воспоминания остались чудесные. Администратор поздравляет с полученными эмоциями. Второй этаж открытый — вид на сцену отвратный. Я нахожу глазами свой столик, но рядом с Бекерманом нет Пастьера. Белые брюки с голубой рубашкой нигде не мелькают. — Эй-эй! Стой-стой! — останавливает меня девушка, что три минуты назад танцевала на коленях. — Это тебе, — она кладёт в карман пиджака конфету на палочке. — Подарок, — не упускает возможности дотронуться до кисти, погладить пальцы. А могла бы поцеловать. — Пока. — Пока. На первый этаж сквозь голые тела, вонь шампанского и пристальные взгляды администраторов. — Крейг. Крейг, — бужу Бекермана. — А? Что? — Где Пастьера? Куда он делся? — В туалет пошёл. Перепил. Где ты был, Пит? В бутылке половина бренди. Бекерман отключается. Не буду я отвозить его домой и такси вызывать не стану. Взрослый человек, сам разберётся. На экране телефона 01:52. Туалет и мне не помешал бы. Моя газировка закончилась. Рот пересох. Стриптизёрша в майке смотрит на меня со второго этажа. Правая дверь заперта, левая открыта. Туалет общий. Надеюсь, Пастьера в правой. Две бутылки газировки стучат по унитазу. Член в руке — застывающий пластилин. Умываюсь в раковине. Разглаживаю мокрые брови и вытираю губы. На лице не отражается прошедший приватный танец. Всего лишь ночь. Всего лишь ночью нормальные люди спят, а не тусуются в клубах. Правая дверь открыта. Стриптизёрша прихорашивается у зеркала. Юбка настолько короткая, что видны стринги. Они тут все в стрингах? Порванные колготки в сеточку валяются на куче туалетной бумаги в мусорном ведре. — Привет, красавчик, — на стёртый слой помады намазывается новый. Не интересует. — Pietro! — чистый итальянский отталкивается от барной стойки и в двухцветных дерби в два шага оказывается в относительной близости от меня. — Diego, — наши интонации отличаются. Моя — безмятежная, Пастьера — восторженная. За его спиной бар, за моей — туалет. Время разговора. — Pietro Bressanello! — Пастьера широко раскрывает рот, произнося фамилию. Наигранно, фальшиво радостно, натянуто эффектно. Я не придавал значения его голосу. Он звучал как «обыкновенный итальянский». Средняя громкость, малая глубина, забытая прокуренность связок. Нет дефектов речи: картавости, шепелявости. Обыкновенный. Но сейчас голос прозвучал идеально. Изменений минимум, но музыкальный слух не обнаружил недостатки. Голос — это музыка тела. — Как твоё имя? — Пастьера подходит ближе. Акцент не скрыть. Английский — это не музыка. Пастьера абсолютно трезвый. — Питер Брессанелло, — не понимаю, зачем повторяю давно известный факт. — Будем знакомы, музыкант, — он протягивает руку. — Диего Пастьера. Я в замешательстве отвечаю на рукопожатие. Мимо нас проходят стриптизёрши, официантки, администраторы и обыкновенный люд. Мы одинакового роста, похожего телосложения. Кровь состоит из тромбоцитов и плазмы. Между нами разница более десяти лет. Ботинки, брюки, рубашка, пиджак. Существует ещё одно сходство. — Каким именем ты себя нарёк? Скрипач, верно? В моём досье нет дополнительной информации о хобби. Зато семейное положение указано, и Майкл вписан. Пастьера осознаёт, что я ему не доверяю, поэтому не раскрываю «имя». — Дед — дирижёр, бабка — скрипачка. Рим. Римлянин. Римляне! Давай! Ну же! Сначала ты, потом я. Фальшивка. С двенадцати дня до двух ночи Пастьера был фальшивкой. Сейчас оригинал. Не будет никакого обсуждения стратегии «поглощения». Мы срываем маски. — Del Gesù, — раскрываюсь. У Пастьера блестят глаза. Шаг и убийственный в голову. — Giuda. Иуда перед Иисусом. — Расскажу в двух словах, — Пастьера убирает руки в карманы брюк. — Я — певец на свадьбе. Мой дед давным давно расторг одну несостоявшуюся свадьбу в Италии. Моя бабка была помолвлена, но не судьба. Выбрала неаполитанскую страсть в постели, а не неаполитанское умиротворение. Чудесным голосом обладал дедуля и членом. Покорила его французская мадемуазель. Это к вопросу откуда я. Пастьера — фамилия моего деда, моего отца, моя. Некто Пастьера с необычайным голосом знавал одного Брессанелло. Ты допёр, Дель Джезу? Многих неаполитанцев знаешь? Я не про того, кто пишется с большой буквы. Массимо? Я знаю только Массимо. Он был лучшим другом Маэстро. — Брессанелло, Ломбарди, Пастьера. — Брависсимо! — Пастьера аплодирует. — Маэстро, Неаполитанец, Парфеноп. — Каким даром ты обладаешь? — я встаю сбоку. Пастьера поворачивает голову. Два титана. — Ты сводишь с ума музыкой, верно? У твоей бабки был талант играть на скрипке, у деда — управлять музыкой. Ты соединил в себе эти два таланта. У Парфенопа был чудесный голос, — он показывает на себя. — Я тому подтверждение. Моё оружие — голос, а не инструмент, как в твоём случае. У тебя — мелолагниафилия, у меня — акустикофилия. Ты — музыка. Я — голос. Мои струны — это тенор, бас и баритон. Мои ноты — это стоны, вздохи, крики, приказы и слова. Я до безумия люблю секс, Брессанелло, а женщины обожают бархатные голоса. Так сложилось, что у меня сатириазис. Мой дар помогает утолять неутолимое сексуальное желание. Девушка в правой кабинке. Пастьера был там с ней — утолял жажду. — Поговорить я хотел вот о чём, — он поворачивается телом и встаёт ко мне лицом. — Где соответственно третий? — Кто третий? — Ломбарди. У Брессанелло внук, у Пастьера внук. Где внук Ломбарди? — Откуда я знаю? Я о твоём существовании узнал только что. — Но как и я, знал о Джованни. Ты не мог не знать о Джованни, потому что Брессанелло о нём знали. — Джованни умер. Наследник Ломбарди мёртв. Давно. Он умер молодым. — Я в курсе. Он сбрендил. Джованни оставил наследника? — Какой наследник у свихнувшегося? Джованни умер в одиночестве. Он так и не смирился со смертью отца. Род Ломбарди прекращён. Наследник Массимо жив. Он находится во Флориде, Пенсаколе. В приюте для особенных детей. Он — настоящий шедевр, его инициалы: «М.Л.» Фрэнк не станет мне врать. — Печально, — Пастьера поджимает губы. — Я бы хотел свести с ним счёты, в смысле Пастьера с Ломбарди. У семьи Ломбарди дар соблазнять людей. Интересно, каким бы получился внук… или внучка, к примеру. Чего же у всех внуки? — он натягивает связки и выпускает смех — мерзкий, скрипучий, продолжительный. Нет ничего сексуального. — Вот мы и поговорили, Брессанелло. Ты же понимаешь, — он указывает пальцем вверх, на потолочный светильник, — «Sub rosa». — Непременно, — киваю подбородком. — Не переживай, — Пастьера встряхивает за плечи. — Мы с тобой сожрём компании! Твои директора — идиоты. Если что, твой телефончик у меня есть — мы на связи, Брессанелло. Хочешь валить из клуба — вали. Я ещё потусуюсь. — Да, — протираю вспотевший лоб, — наверное, я поеду. Пастьера рисует указательным пальцем крест на левом уголке рта. Целует меня в одну щёку, в другую. Отступает. — Ты любишь Леди Гагу? — Я? Нет… нет… — А жаль. Она написала песню про меня, — Пастьера отдаляется в приподнятом настроении. — Я просто юродивая, а он такой безжалостный! Но я всё равно влюблена в Иуду. О-о-о-о-о, я влюблена в Иуду, в Иуду! Пастьера скрывается в овациях. Я не спросил его, почему он — Иуда? Пастьера хочет свести счёты с Ломбарди, но по стечению обстоятельств стал моим предателем. — Стакан воды, — прошу бармена. Осушаю залпом. Пастьера на диване заигрывает со стриптизёршей в пиджаке и очках Бекермана. Я вожу глазами по ассортименту за спиной бармена. — Будьте добры, бутылку текилы, которую вы используете в «текила боди». Брессанелло, Ломбарди, Пастьера. Пьетро, «М.», Диего. Что за приключения итальянцев в Америке? Входная дверь громко хлопнула. Я мгновенно очнулся. Закимарил. Закимарил на — время 02:49 — на полчаса. В два поднялся в комнату, прихватил с собой Ларса. Топот на первом этаже. Ларс встревожен, встрепенулся. Шаги тяжёлые, то быстрые, то медленные. Почему Питер зашёл в дом через главный вход, а не через гараж? Я не слышал, как заезжала машина. — М-м-м! — долгое, протяжное. Понятно, Питер нетрезвый. Шаги по лестнице. Шаги в коридоре. Дверь в комнату открывается. Дотягиваюсь до абажура. Что на башке? Вихрь! Пиджак помят. На ботинках пятна — пролил что-то. Правая брючина закатана — голая щиколотка. Бляшка ремня уехала к боковой шлёвке. Питер держится за дверную ручку и жрёт кусок пирога. Судя по цвету с вишней. Дожирает кусок моего пирога! — Ра-ра-ра-ра! — жуёт. — Рома-рома-м-ма! — Питер пьяный в сраку. — Гага-о-ля-ля! Мне нужен порочный роман, — показывает на меня, — с тобой! — надвигается. Как попало идёт! Шатается из стороны в сторону. То к кровати заносит, то к стенке. Ботинками цепляет коврик. Чуть не падает вперёд, сейчас бы нос разбил. Какой кошмар! Ларс с непроницаемой мордой старается не крутиться под ногами. — Ра-ра-ра-ра! — Питер лапает меня на кровати. Горячий, кипяток. А воняет как от него! — Рома-рома-м-ма! — Что тебе нужно?! — возмущаюсь. — Чего не спишь? — Я спал, а ты меня разбудил. Не мог потише зайти? — Не ври. Ты не спал. Меня ждал. — Нужен ты мне, ага, — отворачиваюсь ото рта, отвратительный запах. — Сколько текилы ты выпил? Бутылку в себя влил? Как до дома доехал в таком состоянии? Питер тянет меня за руки и сажает на край кровати. Ровно ставит ноги на пол. Проверяет что-то, рыскает по телу горячими ладонями. — Оставил машину у клуба и заказал такси. Не сяду же я пьяным за руль. По дороге выпил бутылку текилы и… — Питер выпрямляется и отходит, — потребовал водителя включить Леди Гагу. — Потрясающе! Пока я тут себе места не находил, ты продолжал развлекаться в тачке! Сложно было позвонить? Ответить на мои звонки? Ты не растопил моё сердце Алехандро! Ещё и пирог вишнёвый сожрал! Закуси-и-ил?! Питер встаёт надо мной: ноги широко расставлены, пальцы проводят по груди. Щекотно. Игривое настроение отводит плечи назад и сбрасывает на пол пиджак. Что-то стукнуло — вероятно, телефон. Пуговицы поочерёдно освобождаются. — Давай, показывай моду, детка! — он отвлекается на вог — рисует кривые линии кистями перед лицом. Питер танцует вог! Питер, мать его! Вентилятор! Гоняет проспиртованный воздух по комнате. — Двигай телом! Работай, бешеная стерва! Вытаскивает низ рубашки из брюк и расстёгивает последние пуговицы. Что за перфоманс? — Ах ты собака волосатая! — кстати, где Ларс? А, на коврике. — В клуб он поехал с коллегами! В стрипухе он был! Рубашка падает на пол. Питер сгибает ноги и садится мне на колени. — Я хочу твоей любви, — голос звучит тихо и мелодично. — И жажду твоей мести, — Питер закидывает руку на шею, второй гладит по груди. — Я хочу твоей любви. Я не хочу быть тебе просто другом! — текила, табак и вишня до добра не доведут. — J'adore l'amour, — французский язык оставляет невидимый поцелуй. — Et je veux ton revenge. J'adore l'amour. Я не хочу быть тебе просто другом! Питер сжимает горло и запускает руку в мои боксеры. Кровь отливает ото лба к животу. В открытый рот влетает поцелуй. Я и выпиваю, и закусываю, и курю! Мастурбация в дополнение. Не упускаю возможности помять ягодицы Питера, слегка подтолкнуть на себя. Одинаковая скорость наверху и внизу — медленно. Понятно, что встаёт у меня внизу, но непонятно, почему азарт во рту неожиданно сменяется невинной сдержанностью. Лёгкие поцелуи покрывают губы. — Её зовут Белла. Изабелла, — Питер вытаскивает руку из боксеров и отводит лицо в сторону. — Стриптизёршу, что скакала у тебя на коленях? — Мою покойную жену. Я переключаю скорость. Никакого возбуждения! Падай! Убираю ладони с задницы и откидываюсь на выпрямленные за спиной руки. — Я знаю, ты заходил в гардеробную. Для этого я оставил её открытой — чтобы ты нашёл фотографию. — Прости. Это вышло… само собой. Я не разглядывал. Питер поднимается и тянет меня за запястье: — Встань. Мы меняемся местами. Питер на кровати, я на нём. Оранжевый свет, двое мужчин. Один в трусах, другой в брюках. Питер прижимается грудью к спине, водит носом по позвоночнику. Обнимает. Укутывает руками. Намного теплее, чем под одеялом. — Медленно, — шепчет в шею. Держась за колени, я двигаюсь на бёдрах. Мы максимально близко. Я не уползаю вниз, не вожу ягодицами. Моя территория — пах Питера. Мы занимаемся сексом, но не сексом. Поверхностный петтинг. Баловство в домашней обстановке. Единственный зритель — Ларс, но он не пожалуется на нас за непристойные действия. Не поднимая с колен, Питер снимает с меня боксеры. Щиплет за живот, за грудные мышцы, не разрешает отстраниться — дразнит желания. Причиняет боль и успокаивает раздражённую кожу поцелуями. «Входит» глубоко и «остаётся» внутри. Мне становится неудобно на нём сидеть — эрекция внизу, эрекция спереди. Питер мастурбирует двумя руками, отвлекается на паховые складки. Мой предэякулят втирается в волосы на ляжках. — Подай пиджак. Я наклоняюсь к полу и ощущаю смоченный палец в анальном отверстии. Задерживаюсь, за что получаю шлепок по ягодице. Питер достаёт из кармана презерватив на палочке из-под чупа-чупса. — Хочешь? — подносит к глазам. — Пит, я не против, но… три часа ночи, ты пьян, утром тебе забирать Майкла и вести в садик, утром тебе на работу. — Угу, — он утыкается носом между лопаток. — Мы так и не занялись сексом. Я забираю презерватив и прокручиваю палочку указательным и большим пальцами: — Твоя вылазка в стриптиз-клуб прошла успешно в плане работы? Я не прошу подробностей, просто «да» или «нет». — Иуда, приди, мир так ждал твоего поцелуя. — Что? — я оборачиваюсь, но, кроме чёрных волос, ничего не вижу. — Я сегодня понял одну вещь, — Питер кладёт подбородок на плечо. Провал между нашими губами — поцелуй. — Я ненавижу шумные компании: громкая музыка, скопления народа, доступный секс. Время, проведённое в клубе, я бы заменил на вечер и ночь с тобой. Я скучал по тебе, Уолтер. Танец на коленях стоит двести долларов. Я не трогал девушек. Знаешь почему? Потому что мои руки должны быть на тебе. Питер крепко обнимает меня и откидывается спиной на кровать. Тихо смеётся в ухо. Любовно целует в щёку и стирает с тела следы нетерпимости. — Ты, конечно, зайчик, Питер, но я помню, что ты сожрал мой вишнёвый пирог. Ровное дыхание. Я привстаю с Питера, но не слезаю с колен. Глаза закрыты. Брови нахмурены. Питер спит. Снимаю ботинки с носками, справляюсь с брюками. Нормально он так возбудился! Мне бы хватило и в зад, и в рот. Укладываю Питера на подушку и накрываю одеялом. — Боне нотте, — целую в щёчку. Первая ночь с Питером в одной кровати.