Унар Паоло

Ричард не ожидал, что это произойдёт так скоро — до Фабианова дня было ещё четыре месяца, и всё же вот они перед ним. Чёрное одеяние кардинала метёт выложенный плиткой пол Лаик, на сапогах Первого маршала размеренно бряцают шпоры. Холодные взгляды скользят по лицам унар, выстроенных шеренгой в фехтовальном зале. Напротив, так же шеренгой выстроились менторы во главе с Арамоной. Свин при полном параде, в новых бархатных штанах, в два раза шире обычного, глаза навыкате, щёки красные, нос сизый. Арно и Альберто справа от Ричарда с трудом сдерживают смешки. Ричарду не до смеха — он гадает, что случилось, что заставило Ворона примчаться сюда. Арамона всё-таки нажаловался королю на недостойное поведение унаров? Ричард не мог припомнить ни одной истории об исключении из Лаик, но пребывание здесь показало ему, как мало он знает на самом деле. — Я задам всем присутствующим только один вопрос, — голос у Алвы бархатный, но это мягкость кошачьей лапы, прячущей острые когти. — Знаете ли вы, господа, где в данный момент находятся отец Герман Супре и ваш товарищ Паоло? Кардинал стоит рядом, в двух шагах, длинные пальцы перебирают чётки. От него пахнет не церковными благовониями, но чем-то сдобным и пряным. На Ричарда он смотрит с доброжелательным интересом, и внутри всё сворачивается в комок. — Они были вынуждены нас покинуть, — говорит Арамона, и Ричард видит, как трясутся щёки Свина. — У унара Паоло случились… семейные обстоятельства, да, а отец Герман вызвался его сопровождать. — Кто-то из присутствующих видел, как они покидали Лаик? — Алва идёт вдоль строя обратно, вглядываясь в лица. — Кто из вас был дружен с унаром Паоло, господа унары? — Унарам ещё не дозволено общаться между собой, — напоминает Арамона. — Бросьте, — Алва холодно усмехается. — Не рассчитываете же вы, что я в это поверю? Ричард вспоминает ту жуткую ночь в галерее — тогда он видел Паоло последний раз, когда отец Герман приказал им разойтись по комнатам. Тогда ему так не хотелось с ним расставаться, словно сердце знало, что больше они не встретятся. Тогда Паоло шёл последним и так ловко сунул мешок с едой в камин… — Я, — сказал он непослушными губами. Алва стремительно повернулся к нему, вопросительно вскинул бровь. — Продолжайте… унар Ричард, я полагаю? Вы знали, что унар Паоло собирается покинуть Лаик? Он попрощался с вами перед отъездом? — Нет, — следовало бы добавить «монсеньор», но это было выше его сил, а Алва кажется, не обратил на его грубость никакого внимания. — Я видел унара Паоло последний раз в Старой галерее. Кто-то слева от Ричарда громко вздохнул, Свин бросил на него свирепый взгляд. — И я, — сказал Арно, совсем как тогда. — Мы отбывали наказание все вместе, а отец Герман нас выпустил. И больше мы не видели ни его, ни унара Паоло. — Унары Йоганн и Норберт тоже там были, — а это голос Берто, Ричард его не видит, но знает, что он стоит справа от Арно. — В высшей степени занимательные вещи здесь происходят, — язвительно говорит Алва и поворачивается к Арамоне, — вы не находите, Ваше Высокопреосвященство? — Удивительное совпадение, — кардинал говорит ласково и улыбается так же. — Девятый день Зимних Ветров, погода выдалась не из лучших, метель. Я бы не отправился в далёкое путешествие зимой и налегке, а вы, Рокэ? — С колотой раной в боку? После удара по голове? Ночью в метель? Без слуг и тёплой одежды? Право, даже и не знаю. С каждым произнесённым словом Арамона трясся всё сильнее и сильнее, но когда в дверях появляются две закутанные в плащи фигуры и сбрасывают капюшоны, Свин валится на колени словно в припадке, бормоча что-то невнятное. — … не я, не я… клянусь, он сам упал… Ричард на Арамону не смотрит, и всхлипы его и вскрики доносятся до него словно сквозь толстую стену. — Паоло? Кэналлиец бледен, но улыбается всё так же задорно, только морщится и неловко прижимает руку к боку на каждом шаге. В синей с чёрным куртке он выглядит непривычно, но с его появлением в зале словно становится светлее. Ричард тут же забывает и об Алве, и о Сильвестре, и о нелепом поведении Свина — Паоло смотрит на него сияющими глазами, и Ричард понимает, как он успел соскучиться за эти две недели по этому лукавому взгляду, по весёлым поддразниваниям, по длинным ресницам и чёрным кудрям. — Господа унары, разойдитесь по комнатам. И унара Паоло проводите … кто-нибудь … вот вы. Ричард не слушает и не смотрит, кого назвали, он идёт к Паоло решительным шагом и подставляет плечо. Кэналлиец вместо того, чтобы опереться, хлопает его по спине, прижимается горячим телом, чужой смех щекочет шею: — Как тебе, а? Конец Арамоне! Теперь всё будет по-другому. — Кроме каши на завтрак, — смеётся рядом Берто, и Ричард торопливо разжимает руки на талии Паоло. — Что с вами случилось? — спрашивает он хрипло. Никто не призывает к тишине, и унары вваливаются в коридор шумной толпой, подгоняемые мэтром Шабли. — Ты не поверишь, — Паоло совсем рядом, пахнет лекарской мазью. — Этого мерзавца, пожалуй, теперь повесят! Отец Герман решил, что до кардинала мы не доедем, и мы явились в особняк соберано, посреди ночи, представляешь? — Да ты рассказывай по порядку, — требует кто-то, и Ричард смутно этому удивляется, ему кажется, что Паоло всё рассказывает только ему одному. — По порядку расставьте сами, — хохочет Паоло. — Как в задаче. Но было так… Он перескакивает с одного на другое, но суть Ричард ухватывает — Арамона ударил Паоло кинжалом, а Алва, которого Паоло называет странным словом «соберано», сам лично перевязал его рану, и они с отцом Германом жили в его доме эти две недели, пока не поправились достаточно. Ричарду не нравится, с каким восторгом Паоло говорит о враге Великой Талигойи, но он сам не настолько бесчестен, чтобы не испытывать благодарности. — По комнатам, — напоминает мэтр Шабли, когда они останавливаются у двери в келью Паоло, и унары неохотно расходятся, гадая вслух, что теперь ждёт Лаик. А Ричард медлит, ожидая оклика, но тот всё не раздаётся, и оглянувшись, он обнаруживает, что мэтр Шабли ушёл. Паоло тянет Ричарда за рукав и снова смотрит блестящими лукавыми глазами. — Заходи, — говорит он. — Поможешь мне снять плащ, неудобно. — Больно? — встревоженно спрашивает Ричард. — Уже не очень, только если двигаюсь резко. Мужчина должен переносить боль с достоинством и без жалоб, но чужая боль — другое дело, боль друга хуже, чем своя. Ричард не знает, что ему делать с болезненным, щемящим чувством, затапливающим грудную клетку. И бросается помогать — расстёгивает тяжёлый плащ, снимает с плеч Паоло, пристраивает на сундук, пока тот садится. А потом, не думая, садится у его ног, прямо на каменный пол и смотрит снизу вверх. В келье холодно, но Ричарду почему-то жарко, плотный воротник куртки давит на горло. Он не знает, что сказать. Паоло смотрит на него и улыбается. — И что теперь будет? — спрашивает Ричард, потому что молчать дальше почему-то страшно. — Соберано найдёт нам нового капитана, — беззаботно говорит Паоло. — У меня останется шрам, а отец Супре вернётся в Олларию, он составил какой-то особенный гороскоп, но я не очень понял, при мне они мало говорили… — Он тебе нравится, — не выдерживает Ричард. — Ну конечно, ты же тоже кэналлиец… Паоло опускает руку ему на голову и запускает пальцы в волосы, и Ричард осекается. — Ты такой глупый иногда, — говорит Паоло насмешливо и ласково одновременно, — там у вас, в Надоре все такие или только герцоги? Ты думаешь, я всегда теперь в цветах Алва ходить буду? Ричард прижимается щекой к его колену. Он должен бы возмутиться, но слишком растерян, а пальцы перебирают пряди на его затылке так бережно и приятно. — Ты опять смеёшься надо мной, — и голос звучит не сердито, а обиженно. — Зачем тогда говорил про мою честь так, словно восхищаешься? — Восхищаюсь. И смеюсь. Ты же такой, что невозможно удержаться. Я там лежал в подвале и думал, знаешь, о чём? О том, что умру, а поцеловать тебя не успел, и всё бы отдал, чтобы это сделать, пусть бы ты потом в драку полез… полезешь ведь? Ричарду кажется, что он спит, потому что наяву такого происходить не может. Но вот он Паоло, такой настоящий в его руках, осязаемый и тёплый, и губы у него потрескавшиеся и сухие. Он замирает, когда Ричард садится рядом и прижимается губами к губам — он не знает, как целоваться, пробовал только раз, и ему не понравилось. И он с ужасом думает, что Паоло тоже сейчас не понравится, и тот разочаруется в нём и оттолкнёт. Паоло же улыбается и кладёт ладонь на его шею, не давая отстраниться, приоткрывает рот и прижимается в ответ как-то так ловко, что Ричарду остаётся только повторить, подстроиться — а дальше он перестаёт думать совсем, потому что целоваться оказывается гораздо приятнее. Он снимает куртку. Он раздевает Паоло. Осторожно и медленно, отвлекаясь на поцелуи и на выступающие ключицы. На плотную повязку под рубахой — Ричарду страшно её задеть случайно, и Паоло снова смеётся над ним. Кровать слишком узкая для двоих, и Ричард ложится на спину, а Паоло осторожно пристраивается сверху. Он тяжёлый, но Ричард не против, пока может утыкаться носом в тёмные кудри и слышать, как быстро стучит его беспокойное южное сердце.