Путь беззаконных

Из окна СИЗО Кейя наблюдает руины пивзавода. Окошко маленькое, решетчатое, да и шконка не блещет удобством. Башка раскалывается, тошнота подступает к горлу. Он пытается воскресить в больном черепе воспоминания прошедших двух недель, но те, будто зажигалка в ветренную погоду, вспыхивают на секунду и тут же затухают, не давая раскурить цепочку мыслей. Он набедокурил, кажется… Хотя, как бы он иначе оказался в СИЗО? Иначе никак, другие дороги не ведут в эту юдоль скорби. Решетчатое, забившееся под самый потолок окошко, напоминает о прошлом. Лет семь назад он сидел тут так же и смотрел, как тлело в пожаре дело жизни его приемного отца. Да и сам отец почил в тот день. Как это говорится: “сгорел на работе”? А, сука, эта фраза не про такое… Кейя отхаркивает на бетонный пол. Помер — и Барбатос бы с ним! Тяжелый был мужик этот Крепус, блядовитый, да и батя из него херовый вышел, как ни крути. Хотя какая-то часть пропитой души все-таки болела в тот день. Бедный мужик, несчастный. Столько баб, а ни одной любимой! Чтоб не только постель, но и душу грела — ни одной! Только мамаша Дилюка сердце ему бередила, да он и имени-то ее ни разу не назвал. А раз уж и по имени не звал, значит, сучка та еще была. И Барбатос бы с ними: и с мамашей, и с Дилюком. Звук отпирающегося замка камеры режет металлическим скрежетом больную черепушку. — Альберих! На допрос. Легавое еблище выглядывает из открывшейся двери. Отожратый, сальный, оплывший мужичонка. Строит из себя блюстителя правосудия, а Полуденной смерти во впалых зенках у него не меньше, чем во вчерашней блевоте Кейи. Но жизнь не ставит между ними знак равенства и советует честному гражданину преклонить чело пред служителем закона. Сказано — сделано. Кейя встает, едва удерживаясь на ватных ногах, плетется за мордатым. Наручники, будто рабские цепи, сдерживают порыв доблестной души отмудохать заплывшую рожу. Впрочем, что ни делается — все к лучшему. Вскоре Кейя оказывается в комнате для допросов. Унылое местечко, почти чистилище, что души туда-сюда распределяет. Виновен, не виновен: да кто ж разберет? Кто ж виновен в том, что жизнь не жалеет никого? А вот в допросной знают, помнят. Грешки все твои помнят, и легавый апостол, как проводник истины, тебе самому все расскажет: кого вальнул, кого подставил, у кого украл, а кому и посодействовал. Только вот у местных служителей грешков не меньше. Ангельские крылья все потрепанные, в мазуте и саже после непростой работенки. И Кейя зорко видит эту грязь — даром, что глаз у него только один остался. Предстает пред апостолом он не впервые: ему эта комнатка без окон уже ближе и отца, и матери, и братьев. И лицо родное, пидорское, тянет улыбку, оглядывая: — Альберих… Я надеялся, ты хоть полгода протянешь без визитов ко мне. Ризли звать. Кто по чину — не разобрать, но Кейя его каждый раз встречает в этой комнатке. Знакомец уже давненько. — Ну здорова, дырявый. Кейя выдает унылый смешок и усаживается на стул напротив. Пидарас этот Ризли. Не потому, что человек плохой, а потому, как в жопу ебется, и все это знают. А в жопу ебаться — это не по-пацански, за такое опускать и петушить следует. Хотя, можно ли отпустить того, кто де-факто уже петух? Вопрос нетривиальный, поэтому Кейя и относится к Ризли так настороженно: ведь никому не ведомо, чего ждать от человека, кто жопоебли не боится, а с наслаждением ее принимает. — Вижу, ты протрезвел, — продолжает блистать улыбкой Ризли. — Расскажи-ка мне, что произошло двадцать первого июня? Кейя хмурится, глазами по столу шныряет, отряхивая от пыли застарелую память. — Подрался? — предпологает. — Подрался, — мягко, будто душевнобольному, кивает Ризли. — А где это произошло? Тошнота подступает к глотке и недвусмысленно подсказывает ответ: — В рюмочной… Конечно. Если двадцать первое июня было пару дней назад, а последний день, который отчетливо помнился — это тринадцатое июня, значит, Кейя был в рюмочной. — И что там произошло? — Ризли записывал что-то в журнальчик. — Я подрался? Что-то вспыхивает в памяти, потихоньку тлеют события двух недель. — С кем подрался? — почти нежно уточняет Ризли, продолжая лепить улыбочку. — Имя какое-то было пидорское… — бормочет Кейя, прикладывая невероятные усилия для проведения мысли. — Прям вот пидорское совсем. Пидоро… Пидро… Педро… Возникает, как вспышка лопнувшей в руках петарды, сценка: маска на бородатой роже трескается под ударом кулака. Кейя продолжает нить памяти: — Педролино. Фатуйский петушок. Важная, кажется, шишка. “Фатуи” — название, вроде, из какой-то комедии. А, может, из трагедии, хер его знает. Переводится — “долбоебы”, что, в целом, описывает их целиком и полностью. — Ты делаешь успехи, Кейя, — Ризли все марает бумагу своими богопротивными каракулями. — Зачем ты подрался с ним? Кейя только усмехается важно: — Разве нужен повод, чтобы подраться с фатуйским петушком? — “Личная неприязнь”, — журнальчик грехов пополняется. — Ты знал Педролино раньше? — Я похож на гандона без чести и совести? — высокомерно фыркает Кейя. Знаться с Фатуи — все равно, что чистить канализацию. Дельце не для него, короче. — Ты похож, — кивает Ризли. — Ни чести, ни совести у тебя нет уже давно. И так уверенно и искренне он кивнул, что Кейя на секунду и сам задумывается: не проебал ли он где-то в рюмочной свою честь? Да нет — такого не припомнить. В десны с Тартальей не лобызался, вроде, то бишь и честь, и совесть при нем. Лежит она тихонько в кармашке старой кожанки — слава Барбатосу! — Ты мне мозги не еби, — добросердечно отвечает Кейя. — Сколько я у вас отсидеть должен? — Пятнадцать суток, Альберих. За пьяный дебош. — Всего-то! В голове уже мысли о нарах Светлой Короны жужжали. Но пятнадцать суток — это же совсем ничего. Отпуск! Ризли кивает кругломордому, и тот поднимает Кейю со стула. Грешков его не раскопали апостолы. Хранит его еще Небесный Престол, для каких-то своих неведомых хитросплетений судеб хранит. Ну и пусть. Есть еще время пожить, есть еще божественное дозволение. Легавая рожа отвела его в камеру. Шконка упирается пружинами в спину сквозь матрас, но Кейе большего не надо. Лишь бы тошнота прошла, да прояснилась память. Впрочем, рюмочка Полуденной Смерти, может, тоже была бы кстати. Внезапно колется виною мысль, что за две недели целых две серии сумерского сериала на “Первом” прошли мимо, а ведь теперь еще две пройдут. Что случилось с Дешретом после того, как на него упала колонна в Доме культуры? Простит ли ему Пушпаватика его ложь о прошлом? Он не узнает… Пятнадцать суток в комнатке с решетчатым окошком. Пятнадцать суток с видом на сгоревший “Рассвет”. *** Отвратительно-трезвый Кейя возвращается к Фавониям. Месяц его было не видно и не слышно, так что Джинн, пожалуй, и рвет, и мечет, и хочет отпиздить. Был бы Варка — не пиздил бы. Вот он был хороший мужик, добрый, понимающий. Да только, как помер старый Крепус, дружище его, так Варка сразу захворал, захирел. Уехал на минеральные воды Первозданного моря — лечить больное тело и постылую душу, а на место свое поставил дочурку. Кейя стучит в кабинет, занятый женской властью, и благоговейный страх наполняет душу. Отпиздит его Джинн — как пить дать. “Входите”, — слышится чарующий голос, как ангельское пение над могилой. Кейя открывает дверь, шагает внутрь. — Кейя! — голубые глаза улыбаются. — Рада тебя видеть, что ж. Слышала, тебя закрыли на пятнадцать суток за пьяную драку… В связи с тем, один вопрос. Ты совсем охуел?! Глаза подобны отблеску стали ножа-бабочки. У Кейи такой в кармане: маленький, удобный, в подходящую бочину впивается безжалостно. — А ты бы на моем месте не дала в рожу Пидоралино? — Варка бы не осудил, Варка бы понял превратности Плетения судьбы. Джинн кривит пухлые губки, будто глотнула разом сто грамм фатуйского самогона. — Я бы не бухала две недели, Альберих. Не пропадала бы без вести, заставляя семью гадать, жива я или нет. Как бы ни была ужасающа Джинн, Кейя все же считает ее красивой. Груди, как спелые закатники, талия тонкая, будто сигаретка с ментолом. Трахнуть ее он хотел с того дня, как попал в Фавоний, но дочка Варки — птица не его полета. — Ну, проебался, — виновато вздыхает Кейя. — Но ведь так бывает: все ошибаются, да? Разве ж не позволительно детям человеческим совершать ошибки? Разве ж не грешны люди от рождения? Раздираемы страстями и пороками лишь от того, что живы, так ведь? По крайней мере, так Венти говорил, а уж ему верить можно. Джинн выдохнула скорбно, приложила руку ко лбу: — Я надеюсь, ты поставил в храме Барбатоса свечку за спасение своей души, Кейя… Конечно, он поставил. Божественное провидение уберегло его от мусорского произвола: как минимум за это стоило выразить почтение ликам святых. Белокурая Джинн хмурит бровки, кидает острый взгляд на Кейю: — Для тебя есть дело. На Соборной площади какой-то фуфел поставил ларек. Надеюсь, ты сумеешь разобраться с этим недоразумением. Кейя только улыбается, предвкушая кровопролитие: — Мне объяснить ему, что нужно уважать наши владения? — Все верно, — тонкие пальчики заправляют прядь волос за ухо. — Насколько доходчиво? — осведомляется Кейя на всякий случай. Джинн только смеется очаровательно: — Настолько, чтобы понял даже умственно отсталый. Приказ от босса превыше даже божественных законов, так что Кейя покидает кабинет Джинн с четким намерением выбить из упомянутого фуфела с Соборной все дерьмо. Но для начала следует порешать один жизненно важный вопросик, поэтому путь рыцаря лежит в бухгалтерию. Там, в клетке бесконечных бумажек, томится настоящая Жар-Птица Фавониев, Лиза. Дама во всех смыслах уважаемая и лично Кейей обожаемая. Дверь в кабинет открывается, и табачный аромат окутывает гостя. На столе неуклюжий фонтейнский агрегат от IBM даже не включен, а Лиза блаженно затягивается сигаретой. — Ох, неужели Кейя? — тянет нежно. — Где же ты пропадал, ненаглядный мой? — Пришлось отбывать внеплановый отпуск, — раздосадованно жалуется. — Я на пару минут забежал, на самом деле, только спросить кой-чего. — Ну, спрашивай… Лиза игриво кладет руку на грудь. Что ж, природа прелестями эту женщину вовсе не обделила, и грудь ее даже роскошнее, чем у Джинн. Да и томные глаза так и манят. И если женскому обаянию Джинн еще предстоит раскрыться, войти в полную силу, то Лиза уже в самом соку. Только вот трахнуть Кейя не может и ее, но уже по идеологическим причинам. Из всего Фавония Лиза единственная, с кем Кейя по-настоящему братается. А желать брата противоестественно, греховно и мерзко. — Меня месяц не было, поэтому и сериальчик я месяц не видел, — объясняет чуть неловко. — Помню, в последней серии на Дешрета упала колонна. Глаза у Лизы распахнулись, ротик округлился: — Ты пропустил все самое интересное! Дешрет потерял память и теперь думает, будто Лилупар его жена! — Нихера! Лиза отправляет докуренный бычок в братскую могилу, подается телом вперед: — У Дешрета, оказывается, есть брат-близнец, аль-Ахмар! И Пушпаватика видит его с Лилупар в ресторане, но думает, будто это Дешрет вернулся к бывшей! — Дешрет ведь ей все объяснил?! — Кейя едва не задыхается от досады, что пропустил такое. — Он же все забыл! — втолковывает ему Лиза. — Пушпаватика уезжает в родной город, думая, что между ними все кончено! — И что дальше?.. — А вот непонятно, — Лиза откидывается на кресле. — Серия заканчивается на том, что ее поезд уезжает. Но! Когда она заходит в вагон, то видит там Апепа. — Того самого?! Ее друга детства? — Да! — Лиза достает из пачки вторую сигарету. — И серия заканчивается на этом, представляешь? Все это требует обстоятельного осмысления. Кейя прощается с Лизой, напоследок стрельнув у нее сигаретку. Поджигает, закуривает, браво меряет шагами коридоры Фавония. Впрочем, делу — время, потехе — час. Пора бы и работать. *** Соборная площадь всегда была самый злачным местечком Мондштадта. Кто ведет делишки на крыльце властей, тот, считай, владеет городом. И вот уже три славных года Фавонии держат эту точку за собой, не пуская сюда ни фатуйских петушков, ни залетных фраеров. Но какой-то загадочный типчик успел объявить им войну за тот несчастный месяц, пока Кейя был не у дел. Это оскорбление. А за оскорбления в уважаемых кругах полагается что? — правильно! — место у параши. На лавочке, завернувшись в облезлую крутяху, спит алкаш. И в любом другом месте Кейя прошел бы мимо, но это ведь Соборная, а на Соборной ни один алкаш не имеет права спать без одобрительного кивка от Джинн. Ну и совсем немыслимымо то, что перед спящим на земле располагается ушанка, куда сердобольные жители уже накидали мелочи. Рыцарская честь заставляет Кейю отвлечься от цели вылазки и подобраться ближе к алкашу. — Слышь! — обращается он к гражданину. — А ну съебался отсюда. — Альберих, — до боли знакомый голос слышится из-под накрывшего голову платка. — Ты бы уважил работающих людей. Венти скидывает импровизированное одеяло, садится на лавке, смотрит похмельно и осуждающе. — Извиняй, брат, — тушуется Кейя. — Не признал. — Это ничего, — Венти кивает бессмысленно. — Я не злюсь. “Ибо, если вы будете прощать людям согрешения их, то простит и вам Отец ваш Небесный”. — Это, конечно, забись, — соглашается Кейя после надолго молчания. — Вот только не спал бы ты работе, а? — “Твое право – ругаться, мое право – не слушать”. — И такую херь кто-то спизданул? — искренне удивляется Кейя. — Зря ты отрицаешь мудрость веков, — Венти болезненно жмурит глаза. — Сигаретки не найдется у тебя? И похмелиться… — Не найдется. Но вот вопросик к тебе есть. — Никаких вопросов без опохмела! — взвизгивает Венти по-девчачьи. — Вот тебе нравится похмельным на вопросы отвечать? То-то же! “Что ненавистно тебе самому, того не делай никому”, понял? Спорить с Венти всегда сложно. Если вдруг ты не согласен с ним, то очень быстро может выясниться, что ты со Словом Божьим не согласен, а такого Кейя позволить себе не может. Поэтому он идет в фатуйскую пивнушку, что стоит у самых границ Соборной. С тех пор, как “Рассвет” сгорел, долбоебы держат почти весь алкогольный рынок города. Этот факт печалит Кейю, заставляет зубы скрипеть от обиды на так некстати почившего Крепуса. Очевидно ведь, кто в поджоге виноват. И очевидно это было задолго до рокового происшествия, но нихера в связи с этим не делалось. Впрочем, с Кейи взятки гладки — он ушел из дома, как только ему пятнадцать стукнуло, а вот к Дилюку вопросики возникали. Да только вопросики надо лицом к лицу задавать, а братец умотал за границу получать, видишь ли, образование. Образование! Да кому оно нужно, когда страна огнем горит, как тот самый “Рассвет”? В пивной фатуйских рож не нашлось. Воистину, благостен Барбатос — хранит Кейю от греха гнева. Одна зеленая купюра ушла на бутылку для Венти, а уж вторая на хмельной антидепрессант для самого Альбериха. По соседству с пивнушкой удалось приобрести пачку сигарет. Кейя возвращается на Соборную. В пакетике бутылки звенят, а в зубах красный Мальборо источает благостный фимиам. Венти поспешно хватает тару из чужих рук, открывает и присасывается. — Ну вот это уже дело, — кивает, выпив половину. — “Говори, господин мой! Ты вернул мне силы!" — Джинн сообщила, дескать тут ларек возник недавно, — поясняет Кейя. — Знаешь что-то? — Ларечек-то возник, правда, — Венти кивает важно. — Держит какой-то мужик, не ваш, но и не из Фатуи. Я впервые его вижу, а я ведь многих видел. У Исторического музея ларечек, кстати. — Там же наши слепые бабки стояли! Негодование в голосе прорвалось само собой. Нищие несут долю с податей в казну Фавония, и точка у Исторического музея славится большим количеством подающих. Или славилась, пока некий уебок не поставил там ларек. — Потеснили твоих бабок, Кейя, — меланхолично вздыхает Венти. — “Господь дал, Господь и взял”. — Если б Господь взял — у меня б вопросов не было, — Кейя скалится злобно. — Вот только взял какой-то мутный фраерок, а такого я простить не могу. — “Я начну говорить лишь тогда, когда буду уверен, что мне не лучше было бы промолчать”. Кейя уставился непонимающе на пропитого собеседника: — И к чему это? — А к тому, — покровительственно улыбается Венти, — что я на этом прекращаю цитировать Священное Писание. Скажу только, что последнюю неделю вижу тут шныряющих фатуйцев. Загадочный какой алкаш… Ну и в Бездну его! Дело есть дело — а верность призванию Барбатос всегда благословляет. Кейя оставляет этого гражданина мира наедине с полупустой бутылкой пива. Он направляется вдоль по Соборной. Глаз радует россыпь нищих и калек в самых людных местах и знакомые названия торговых точек. Под тяжелыми говнодавами хрустит разбитое стекло, Кейя продолжает свой праведный путь. Виднеется вычурное и аляповатое, будто пряничный домик, здание Исторического музея. А у него отвратительно-вызывающе стоит тот самый ларек. Кейя поглаживает в кармане бабочку — верный меч для доблестного рыцаря. Впрочем, у рыцарей новой эпохи много разного оружия: складной нож, кустарный огнестрел, лом, арматура, коктейль Молотова и даже паяльник. И каждому клинку свое время и свое место. Сегодня вот время для бабочки. Ларек уже близко, и Кейя разглядывает безымянные витрины. Но вдруг замечает, что с другого конца площади к нему шагает чересчур самоуверенный лошок. Не узнать эту смазливую рожу сложно. Соборную посмел осквернить своим присутствием Тарталья, фатуйский подсос. Из чебуречной напротив играет ковбойская музыка, заклятые враги встречаются взглядами. Крестоносец и язычник, спартанец и перс, Люк Скайуокер и Дарт Вейдер. — Пиздуй отсюда, петушок, — без приветствий начинает Кейя. Обкуренные глазенки вспыхивают яростью: — Ты чего тявкнул? Фатуйский пидрила явно не отличается выдержкой, свойственной приличным людям, поэтому в его руке моментально возникает складной нож. Разговор серьезный намечается, стало быть. — Сказал тебе съебать по-хорошему с нашей точки, — скалит зубы Кейя и принимает вызов, легким движением руки раскладывая бабочку. — Ты, одноглазый, явно попутал чего-то, — укурыш делает пару шагов вперед. — Эта точка принадлежала нам, а вы отжали ее, как крысы последние. — Нарываешься, пидарас… Музыка из вестерна все разливается по площади вместе с запахом чебуреков. Скоро прольется кровь. Поистине Соборная площадь — Земля Обетованная для всех блатных этого города. Столько навара не приносит ни одна другая точка, так что Кейя готов сражаться за нее до последнего вздоха. Но вдруг напряженную тишину разрезает голос из глубин ларька: — Съебитесь оба. Что-то неуловимо знакомое Кейя слышит в этом голосе. Он оборачивается, видит, как из окошка выглядывает хмурое лицо. И рука невольно тянется совершить крестное знамение, потому как явился ему уже с десяток лет почивший отец. — Я что, хуево сказал? Наваждение исчезает, и до Кейи доходит вдруг, что выглядывает к нему из окошка вовсе не Крепус, а похожий на него, как две капли воды, Дилюк. Вот уж неожиданное воссоединение! Обдолбанный взгляд Тартальи мечется на секунду к выхолощенному фраеру, а потом возвращается обратно к Кейе. Вот только отражается в синеве уже не кровожадность, а предложение перемирия. Разумно. Кейя кивает коротко и лезвие ножа направляет в сторону бывшего братца. Тот вздыхает, исполненный вселенской скорби: — Я всегда знал, что ты тупой, Кай, но не думал, что настолько… — Ты заглянул не в тот район, Люк, — качает головой Кейя. — Сидел бы в своих заграницах, я б тебя не трогал. Но ты, сука, решил на Фавоний выебнуться. Поэтому мне придется тебя пришить. Ничего личного. — “Ничего личного”, да? — Дилюк щерится белозубой улыбкой. — Тебе напомнить, как ты глаз потерял? Попер на того, о ком нихера не знал… Я думал, у тебя с шести лет мозгов-то поприбавилось. Тут не выдерживает Тарталья: — Хорош пиздеть! Если такой умный — изъясняйся на понятном языке, — он провел пальцем по лезвию ножа, намекая. — Я тебя выебу. Кейя его рвению только покивал и сжал бабочку в руке покрепче. Отпиздить Дилюка хотелось еще с их первого знакомства. Истинно говорят: неисповедимы пути Господни! Возможность выдалась спустя целых двадцать лет. — Выебешь? — Дилюк снова усмехается. — Попробуй. Дощечка резко закрывает торговое окошко. Пару секунд слышится только какой-то шорох из глубин ларька, а потом открывается дверь сбоку. Дилюк шагает на мостовую Соборной, являя собой само воплощение Великого Грешника. Кейя даже не сразу осознает, что именно в его образе поднимает ужас из глубин сознания. Но все становится на свои места, когда Дилюк вскидывает руки. Два Макарова щерятся ледяным оскалом. Один смотрит на Кейю, другой — на Тарталью. — Знакомьтесь, мои помощники, — голос из глубин Бездны пробирает до костей. — Я зову их Чип… и Дейл. Краем глаза Кейя замечает, как замер Тарталья. Против такого аргумента даже у него не нашлось весомых тезисов. Дело дрянь. Кейя думал, что идет попускать фраерка, а оказался на поклоне у пахана. — Я тебя понял, Люк, — хрипит он отчаянно. — Я уйду. — Нет уж, — Дилюк качает головой. — Никуда вы двое не уйдете, пока я не донесу до вас одну простую истину… — Какую же? — Тарталья выебывается, хоть и напуган не меньше Кейи. — Узнаешь… — лыбится уебок. — Когда я оприходую твое очко. И тут на Кейю снисходит озарение. Вот он — конец его воинского пути. Здесь будет растоптана его честь и вымарано в грязи его доброе имя. Неужели Барбатос карает его за годы греха? Неужели Кейя повинен настолько, что иного наказания не заслуживает? “Помилуй, Боже! Помилуй душу грешную!” Но Дилюк только машет дулом пистолета чуть в сторону, приказывая пройти с ним в боковую дверь ларька. — Познакомь меня с Гаечкой… Дважды выбрать вилку Альберих не сумел.